Самогонный аппарат бабы Нюры стоял в сарае под старым пальто деда Петра, которого не стало в девяносто третьем. Вещи его хранились религиозно, потому что баба Нюра считала, что умершие сильно обижаются, если их прах или одежду трогают чужие, неродные руки. Аппарат был медный, подернутый благородной платиной, которая придавала ему вид антикварного тульского самовара. Работал он исключительно на дровах, потому что баба Нюра принципиально не верила в электричество:
— Ток греет душу только городским, а браге нужен живой огонь, — говаривала она.
Василий Петрович, местный участковый, пришел за ним в половине девятого утра, хотя прекрасно знал, что баба Нюра встает в шесть и к девяти уже успевает пересадить половину огорода, сварить обед и трижды выгнать соседскую козу, которая постоянно лезла в ее малину. Он пришел поздно специально: надеялся застать старуху врасплох, возможно, прямо у закипающего котла. Хотя во всей деревне отродясь знали, что баба Нюра пьет исключительно по пятницам и то — строго за здравие покойного деда Петра, которому, по ее словам, «на том свете без антоновки совсем тоскливо».
— Нюра Евдокимовна, — начал Василий Петрович, нагибаясь под низкие балки сарая и глядя на драповое пальто, из-под которого лукаво поблескивала медная горловина, — приказ председателя. День трезвости. Завтра приедет начальство из района. Большая проверка. Аппарат изымается до лучших времен.
Баба Нюра, сидевшая на табуретке у самого входа, чистила картошку старым ножом с лезвием, когда-то отломанным от советского хлебореза. Она даже головы не подняла.
— Васенька, — сказала она тихо. Это было имя, которое участковый ненавидел с самого детства — именно так мать звала его, когда он срывался с антоновки и ломал ноги. — Ты, никак, пришел за моим Петром?
Василий Петрович заморгал. Он знал, что баба Нюра называет аппарат именем покойного мужа, но каждый раз это звучало так, будто сержант явился эксгумировать тело.
— Не за Петром, Нюра Евдокимовна. За самогонным аппаратом. По закону положено.
— Петр — это и есть закон, — отрезала баба Нюра, и лезвие от хлебореза остро блеснуло в луче утреннего солнца, пробивающемся сквозь щелястую стену сарая. — Он старше твоего закона на тридцать лет. Он старше тебя самого, Васенька. Ты еще в пеленки дул, когда Петр уже грел душу всей деревне.
Василий Петрович почесал затылок под фуражкой. Он служил здесь участковым вот уже пятнадцать лет и за это время твердо научился трем вещам: никогда не спорить с бабой Нюрой, не пить ее продукцию перед обедом и ни за что не верить, когда она уверяет, будто у нее «шаром покати». Но приказ был строгий. Председатель Иван Семеныч — человек, который еще в прошлом году сам сидел у бабы Нюры до трех ночи и со слезой пел «Вечную память» вместо «В лесу родилась елочка», — лично выдал ценную установку.
— Нюра Евдокимовна, — повторил участковый, пытаясь придать голосу казенную жесткость. — Это не моя блажь. Это из района спустили. Завтра приедет новый начальник. С проверкой. Если найдут аппарат — штраф на всю контору. И мне выговор с занесением. И председателю несдобровать.
Старуха наконец подняла лицо. Ее глаза были удивительно серыми, как у старой кошки, которая сидит на теплой печи и видит тебя насквозь. Василий Петрович под этим взглядом вдруг отчетливо вспомнил, что в утренней спешке надел разные носки.
— Начальник, — медленно, словно пробуя на вкус, повторила она. — Какой еще начальник?
— Новый. Из райисполкома. Зампред по социальным вопросам. Фамилия... — Василий Петрович потянулся было к карману за блокнотом, но баба Нюра лишь досадливо махнула рукой.
— Не надо. Знаю я их. Приедет в черной машине, с красной папкой под мышкой, станет вынюхивать, где сладко пахнет. А после укатит обратно в город и накатает в отчете, что у нас тут все из рук вон плохо. А у нас не плохо, Васенька. У нас просто по-деревенски. Это понимать надо.
Она тяжело поднялась с табурета. Василий Петрович невольно попятился на шаг, хотя баба Нюра была едва ли ему по плечо и весила от силы килограммов пятьдесят вместе со своими тяжелыми зимними валенками и дедовским ножом.
— Петр останется дома, — отчеканила она. — А ты ступай, Васенька. Ступай к председателю и передай, что Нюра Евдокимовна добро не отдает. И если полезут с силой — пусть пеняют на себя. У меня куры есть, они клюются. И соседи есть. Те тоже клюнут, мало не покажется.
Участковый вышел из сарая с таким чувством, будто безуспешно пытался арестовать майский ураган. Он побрел по пыльной дороге к правлению и на полпути встретил Михалыча, местного электрика. Тот ходко катил на старом «ЗиФе», удерживая руль одной рукой, а в корзине над передним колесом у него позвякивала пустая стеклянная тара.
— Петрович! — гаркнул Михалыч, притормозив и не слезая с седла. — Ну как там Нюра? Сдала позиции?
— Не сдала, — хмуро буркнул участковый.
— А я что говорил! — электрик довольно осклабился, и в его прищуре промелькнуло тайное знание, которого Василий Петрович спросонья не уловил. — Нюра — это кремень. Наша крепость. Завтра тут у нас весело будет!
Он крутанул педали дальше. Только тогда участковый заметил, что в корзине рядом с бутылью лежит увесистая катушка новой медной проволоки. Василий Петрович хотел было окликнуть его, спросить, зачем электрику медь в официальный День трезвости, но Михалыч уже скрылся за поворотом, где раскинулась старая священная ива. Деревня оберегала это дерево: в сорок пятом какой-то отставший немецкий мотоциклист угнал из-под этой ивы велосипед у кладбищенского сторожа, и это происшествие оставалось единственным свидетельством войны, полученным деревней из первых рук.
Председатель Иван Семеныч сидел в кабинете, который заменял ему одновременно контору, склад аммиачной селитры и архив. На краю стола пылилась гордость правления — немецкая печатная машинка «Ундервуд» тридцать седьмого года. Сам Семеныч сидел над листом приказа с таким видом, будто лично приговорил кого-то к расстрелу, хотя на часах едва пробило десять утра.
— Не отдает, — коротко доложил Василий Петрович. Садиться он не стал: единственный свободный стул был намертво погребен под мешком цемента.
— Я так и знал, — тяжело вздохнул председатель. — Евдокимовна... она же с характером. Помнишь, в прошлом году, когда пожарная инспекция нагрянула? Она пожарный щит с баграми в погреб утащила и заявила, что это личное наградное оружие деда Петра. Так инспектора и уехали ни с чем. Без щита.
— И что нам делать теперь?
Иван Семеныч посмотрел на подчиненного долгим, тоскливым взглядом человека, который застрял на глухом полустанке и точно знает, что последний поезд ушел пять минут назад.
— Что делать... Сделаем вид, будто изъяли. Понимаешь логику? Ты завтра приведешь этого районного к сараю, распахнешь двери — а там шаром покати. Начальник галочку поставит, уедет довольный. А под вечер Петр вернется на законное место. Но для этого нам нужно его перепрятать. Прямо сегодня. В глухую ночь, чтобы никто не прознал.
Василий Петрович покорно кивнул, хотя где-то под ложечкой у него тревожно екнуло. «Никто» в их краях испокон веков означало «абсолютно все». Если баба Нюра понесет прятать свой аппарат, об этом к обеду будет в курсе даже та самая коза в малине.
— Куда прятать-то?
Иван Семеныч выудил из ящика огрызок карандаша и принялся бережно чертить план на обороте районного приказа. Рисовал он медленно, сосредоточенно, будто наглаживал портрет возлюбленной.
— Вот тут, — он с нажимом поставил жирный крест у самого стога на окраине, за оврагом. — С Михалычем я уже потолковал. Он этот стог специально так присобачил. Внутри — потайная ниша. Петр туда войдет как родной и переждет грозу.
— Михалыч? — опешил участковый. — А он-то каким боком к бабе Нюре?
— Так Михалыч ей племянник. По третьей линии. Или по четвертой. У нас тут, Василий Петрович, если разобраться, все друг другу родственники. Тебе ли не знать? Пятнадцать лет на участке сидишь.
Василий Петрович, конечно, знал про родственные связи, и про то, что понятие «тайна» здесь означало лишь то, что новость пока знают десять человек вместо двадцати. Но про Михалыча слышал впервые. Как и про стог с секретом.
— Ладно, — выдохнул он. — Пойду обратно к Нюре. Скажу, что план согласован.
— Ни слова ей не говори! — испуганно замахал руками председатель. — Она сама все чует. Она всегда всё наперед знает. Просто будь у сарая в назначенное время. И главное — не мешай процессу.
На улице участкового встретил густой, осязаемый дух ранней осени — пахло прелой листвой, печным дымом и приторно-сладкой антоновкой. Ноги сами принесли его обратно к дому бабы Нюры. Старуха по-прежнему сидела на крыльце, но теперь чистила яблоки. Крупные, налитые плоды, из которых исходил легендарный деревенский нектар — единственный в районе, от которого на утро не раскалывалась голова.
— Знаю все, — бросила она, не поднимая глаз от желтой кожуры. — В семь вечера придешь. С Михалычем и Семенычем. Потащите Петра в сено. Я согласная.
— Вы... согласны? — Василий Петрович даже опешил от такой покладистости.
— Согласная, — баба Нюра подняла на него свои кошачьи глаза, и в них блеснуло то, что он не смог расшифровать. — Но с одним моим условием.
— Каким еще условием?
— Чтобы ты, Васенька, лично нес Петра на руках. Потому что ты у нас — власть. Ты — закон. Вот закон пусть свое бремя на себе и тащит.
Василий Петрович открыл было рот, чтобы заявить, что он не закон, а обычный подневольный человек в поношенной форме, у которого к тому же носки разные. Но тут он приметил ее руки — узловатые, старые, покрытые темными пятнами от яблочного сока. И эти пальцы едва заметно, но неотвратимо подрагивали от старости.
— Хорошо, — тихо вымолвил он. — Я понесу.
Баба Нюра важно кивнула. И в этом движении участковому вдруг померещилась его собственная покойная мать, которая точно так же кивала ему вслед, когда он уезжал на призывной пункт.
По дороге к дому он наткнулся на Клавдию Степановну, учительницу местной школы. Она бережно несла охапку пышных бордовых георгинов — последних осенних цветов, упрямо цветущих перед самыми заморозками.
— Василий Петрович, — окликнула она его, испуганно озираясь на одинокую курицу у забора. — Слыхали? Завтра сам зампред из района нагрянет.
— Слышал, Клавдия Степановна. Проверка.
— Да непростая проверка-то! — учительница перешла на заговорщический шепот. — Мне из района кузина звонила. Он ведь не самогон искать едет. Он конкретного человека проверить хочет. Кого-то из наших...
— Кого?
— Не знаю. А вот Евдокимовна точно знает. Она у нас всё знает.
Василий Петрович устало посмотрел на учительницу:
— Клавдия Степановна, только не говорите, что вы тоже бабе Нюре родственница.
Она загадочно улыбнулась:
— По шестой линии, Василий Петрович. Или по седьмой. В деревне все свои. Вы ведь пятнадцать лет здесь, пора бы привыкнуть.
В семь вечера у сарая собрался весь негласный комитет спасения. Василий Петрович, председатель, Михалыч с мотком проволоки и трое крепких мужиков из бывших механизаторов. Все были в темных куртках, хмурые и молчаливые, словно заговорщики.
Баба Нюра вынесла аппарат, бережно обмотанный старым дедовским драпом. Протянула участковому. Из-за осенней прохлады металл под тканью казался ледяным, но Василий Петрович бережно прижал его к себе, словно пытаясь согреть теплом собственного тела.
— На, держи. Прижимай крепче. Петр у меня высоты боится, не урони.
Процессия двинулась к окраине. Вокруг стремительно густели сумерки, воздух наливался ароматом скошенной травы и антоновского налива.
Михалыч ловко отодвинул скрытый пласт сена, обнажив сухую глубокую нишу. Василий Петрович бережно, как младенца в люльку, опустил туда «Петра».
— Ну, с богом, — перекрестился Иван Семеныч, заравнивая солому. — Завтра районный поцелует замок, утрется и уедет. А вечером вернем всё на круги своя.
— Вернем-то вернем, — тихо отозвалась баба Нюра, глядя куда-то сквозь стог сена. И в ее голосе участковому почудилась странная, глубокая тоска.
Ночь прошла в тревожном ожидании. Василий Петрович так и не сумел сомкнуть глаз в своей пустой служебной квартире — чутко прислушивался к шорохам ветра за окном и безуспешно пытался угадать, чем закончится этот фарс.
В девять утра они с председателем уже стояли у конторы. Иван Семеныч нацепил старый выходной костюм, который отчаянно разил лавандовым одеколоном «Красная Москва» — неизменным спутником всех районных проверок.
Ровно в десять к крыльцу бесшумно подкатила новенькая черная «Волга». Из задней двери выбрался подтянутый мужчина в дорогом сером костюме. В руках он уверенно держал пухлую красную папку. Лицо его было гладким, казенным — типичный портрет крупного чиновника.
— Зампред облисполкома Сидоров, — сухо отрекомендовался гость, окинув двор строгим взором. Молодцеватый водитель остался послушно стоять у открытой дверцы машины.
Василий Петрович внутри похолодел. Эта фамилия... Он отчетливо помнил ее. Она то и дело всплывала в старых рассказах бабы Нюры, когда та по пятницам поминала деда Петра и глухо ругала былые времена.
— Михаил Васильевич? — осторожно уточнил Иван Семеныч, и голос его заметно дрогнул.
— Он самый, — чиновник кивнул, и на мгновение его властное лицо словно подернулось тенью воспоминаний.
Они проследовали к злополучному сараю. Председатель демонстративно сорвал пломбу и распахнул хлипкие двери. Внутри царила идеальная пустота: лишь одинокий табурет, мешок с прошлогодней картошкой да старое драповое пальто на гвозде.
— Вот, извольте убедиться, Михаил Васильевич, — отрапортовал Семеныч. — Чистота полная. Никакого промысла. Закон чтим.
Зампред Сидоров шагнул в полумрак сарая. Он окинул взглядом пустые углы, на секунду задержался возле висящего пальто деда Петра, но быстро взял себя в руки. Повернулся к свите и отчеканил:
— Проверка окончена. Нарушений не обнаружено. Оформлять ничего не будем.
— Вы уже уезжаете? — не поверил своему счастью Семеныч.
— Машина пусть ждет на въезде, — зампред резко захлопнул красную папку и строго зыркнул на водителя. — Свободен, карауль у авто. А у меня здесь осталось одно старое личное дело. Главное дело моей жизни.
Он развернулся и решительным шагом направился прямиком по центральной улице — туда, где на крыльце своего дома, с ножом и ведром антоновки, его уже тридцать лет ждала баба Нюра.
Василий Петрович и председатель на ватных ногах двинулись следом. Старуха даже не шелохнулась, когда высокопоставленный гость замер у ее калитки. Она медленно отложила нож, подняла глаза и произнесла то, от чего у участкового перехватило дыхание:
— Ну здравствуй. Приехал-таки. А я ведь говорила деду, что ты вернешься.
Зампред Сидоров бережно опустил красную папку прямо на пыльную траву, подошел к крыльцовым ступенькам и опустился перед старой женщиной на колени. Его ухоженные пальцы мелко выдавали предельное волнение.
Василий Петрович застыл у забора, внезапно осознав, что всё, что он знал об этой деревне, о законе и о самом себе, прямо сейчас разлетается в дребезги.
Продолжение: