– Давай по-честному, – предложил Тимофей и отодвинул тарелку с недоеденной котлетой.
Я не сразу поняла, о чем он.
– По-честному – это как? – поинтересовалась я.
– Ну пенсия у тебя вон какая, а у меня – слезы. Давай складывать в общий котел, делить пополам?
Я промолчала, налила ему чай, себе – тоже. На стене над холодильником висела грамота в деревянной рамке, «За трудовое отличие», кондитерская фабрика, подписи директора и профкома. Когда-то я гордилась этой грамотой, потом привыкла к ней и перестала замечать.
Конечно, я знала, что этот разговор рано или поздно случится. С тех пор как мы оба вышли на пенсию, Тимофей ходил притихший и считал что-то в голове. Моя пенсия пришла первой, и он видел перевод, я не прятала. А потом пришла его, и он два дня молчал. Ходил по квартире в своих тапках, переставлял вещи с места на место, открывал холодильник и закрывал, не доставая ничего.
Разница была такая, что впору смеяться. Или плакать, это уж кому как. Я отработала на фабрике всю жизнь, пришла после техникума, ушла перед самой пенсией. Работала я технологом, каждая смена – рецептуры, контроль линии, приемка сырья, проверка температуры в цехах.
Помню, как ноги гудели к вечеру, как халат пропитывался сладким духом: ванилью, какао, жженым сахаром.
Работа не пыльная, но нервная, одна ошибка в рецептуре, и партия идет в брак. Все в белую, каждый рубль через ведомость, каждый год в стаж. Зато пенсия вышла хорошая.
Тимофей устроился иначе. Сторожем то на склад, то в контору, то на автобазу. Везде одна схема, в ведомости расписывался за одну сумму, а домой приносил другую.
– Я умнее тех, кто налоги платит, – говорил он тогда.
Что ж, когда пришло время «собирать урожай», оказалось, что его огород был пустым.
***
– Ты пойми, – говорил он мне через несколько дней уже настойчивее, – я же тоже работал. Всю жизнь. Просто мне не повезло с оформлением.
– Не повезло, – повторила я.
– Ну да. Кто ж знал, что так выйдет.
– Все знали, Тима. Все, кроме тебя.
Он обиделся и ушел к телевизору. Из комнаты донесся звук новостей, которые он никогда не смотрел, просто включил, чтобы заполнить паузу. А я мыла посуду, тарелки, кастрюлю, сковородку и думала: он ведь всегда так. Когда дети маленькие были, я после смены заезжала в садик, тащила пакеты из магазина, варила ужин, а он приходил, ел и уходил к телевизору.
Тогда я думала, мол, ладно, потерплю, он же зарабатывает. А теперь выяснилось, что и зарабатывал-то он мимо кассы.
Вполуха я слушала радио, передача была про пенсионные накопления, женщина-эксперт рассказывала что-то про стаж, про коэффициенты.
– Каждый получает ровно то, что заработал, – заявила она, и я хмыкнула, потому что это было так точно, что хотелось повторить вслух.
Не повторила, выключила радио и включила музыку. Подумала: «Поворчит и забудет». Не забыл.
Впрочем, дело было не в деньгах. То есть и в деньгах тоже, конечно, но не только. Тимофей привык, что в доме все крутится само. Что еда появляется в холодильнике, что квитанции оплачены, что внукам куплены курточки к осени. А теперь он хотел, чтобы я еще и делила с ним то единственное, что заработала сама, без его помощи.
Он начал жаловаться соседям. Не сразу, сначала вскользь, мимоходом, как бы между делом. На лестнице, у почтовых ящиков, во дворе, везде, где мог поймать чужое ухо:
– Жена у меня, знаете, жадная стала. На пенсии характер испортился.
Говорил он это с таким лицом, обиженным, растерянным, что хотелось пожалеть. Он это умел: прикинуться маленьким и несчастным.
Это я узнала от Жанны, она жила этажом ниже, работала риелтором до пенсии и людей видела насквозь.
– Он у тебя опять чудит, – заметила она как-то. – Валерке из восьмой квартиры жаловался на лестнице. Мол, сколько можно терпеть, жена деньги зажала.
***
А потом он пришел к Жанне сам. Я как раз была у нее, мы пили кофе с печеньем. Тимофей постучал, вошел и начал прямо с порога:
– Жанна, ты ж разумная женщина. Поговори с ней. Мы же семья, а она как чужая стала. Пенсия у нее будь здоров, а мне крохи выплатили. Подумаешь, конфетки считала на фабрике, а получает, будто директором была…
Конфетки считала. Я почувствовала, как к лицу приливает жар. Я вспомнила, как однажды на фабрике забраковала целую партию, сырье пришло не то, и я написала акт, зная, что директор будет орать. Он орал. А партию все равно списали, потому что я была права. Вот так, Тимофей. Конфетки я считала…
Жанна посмотрела на него, потом на меня. Ничего не стала говорить, только подлила мне кофе из турки.
– Тима, иди домой, – попросила я мужа. – А если еще раз придешь жаловаться на меня к соседям, я начну рассказывать, на какую зарплату ты расписывался в ведомости. И сколько носил мимо.
Он покраснел и вышел.
Жанна молчала минуту, а потом вздохнула:
– Мой бывший так же начинал. Сначала «давай делить», потом «дай сюда карточку», а потом «я сам буду решать». Я восемь лет терпела, пока не поняла, что это не семья, а бухгалтерия какая-то. Так-то вот, Анют…
Мы посидели еще немного, и я пошла к себе.
***
Через неделю Тимофей захворал и попросил меня привезти из гаража кое-какие инструменты, чтобы подкрутить кое-что дома. Гараж был на другом конце города. Я собралась и поехала. В автобусе было пусто, за окном мелькали панельные пятиэтажки, и я думала о Жанне, о том, что она говорила про своего бывшего.
Сначала делить, потом контролировать. Я гнала эту мысль, но она возвращалась.
Нужные инструменты должны были лежать на полке у входа, Тимофей объяснил точно. Но на полке их не было. Были банки с гвоздями, старый фонарик, промасленные тряпки, обрезок трубы. Я полезла дальше, за ведра с засохшей краской, сдвинула ящик с какими-то железками. И в углу за ведрами наткнулась на жестяную банку из-под краски, тяжелую, непустую.
Открыла. Внутри лежали деньги. Купюры, потертые, мятые, сложенные вчетверо, перетянутые аптечной резинкой. Несколько пачек, не миллионы, но и не мелочь.
Я стояла, держала эту банку обеими руками, и мне стало так ясно, так просто, будто кто-то протер запотевшее стекло. Вот его конверты. Вот куда уходила разница между ведомостью и тем, что он приносил. Не на семью. Не на внуков. Сюда, за ведра, в угол, куда жена не полезет.
Я закрыла банку. Медленно, плотно, придавила крышку ладонью. Нашла инструменты, они лежали в ящике с железками, и поехала домой. Банку взяла с собой.
Дома у нас были гости. Тимофей постарался, нарезку купил, хлеб порезал, поставил вазочку с карамельками. За столом сидели Жанна и Валерий из восьмой квартиры. Я поняла сразу: Тимофей позвал его не просто так.
Ему нужен был мужской голос, который скажет что-то вроде: «Жена должна делиться, так положено».
– А вот и Аня, – произнес Тимофей нарочито тепло. – Садись, садись. Мы тут как раз разговариваем.
– О чем?
– Да вот, объясняю ребятам. Тяжело на пенсии, когда жена зарабатывала больше, а делиться не хочет. Мы ведь не чужие, правда, Валер?
Валерий кивнул неопределенно, Жанна смотрела на меня. Я решительно прошла на кухню и поставила банку на стол. Тимофей уставился на нее, и глаза его вдруг полезли на лоб.
– Вот, – усмехнулась я. – Это я нашла в гараже. За ведрами в углу. Когда искала инструменты, которые ты попросил привезти.
Тимофей не двинулся. Только рыжеватые редеющие волосы на висках, казалось, стали еще светлее, или это свет так падал.
– Ты всем рассказываешь, какой ты бедный. Как жена тебя обделила. А вот твоя настоящая пенсия, Тима. Копил, пока я тянула дом, платила за квартиру, покупала внукам одежду. Все – из своих. А ты складывал деньги в банку и прятал.
Жанна отвела глаза. Валерий откинулся на стул и уставился в потолок.
– Ты хотел по-честному? – я посмотрела мужу в глаза. – Вот честность. На столе. Бери, считай. А мою пенсию я заработала сама.
Тимофей дернул плечом и отвернулся к окну. Посмотрел на Валерия, тот изучал потолок. Посмотрел на Жанну, та поправляла край толстовки. Встал, забрал банку и молча ушел в гостиную.
Гости ушли быстро, через четверть часа. Жанна задержалась в дверях и быстро сжала мне руку.
***
Мы с мужем живем в одной квартире, но в разных комнатах. Тимофей перестал жаловаться соседям: Валерий, видимо, пересказал всем достаточно, чтобы у остальных отпало желание сочувствовать. Банку он забрал, что с деньгами, я не знаю, да и не спрашиваю. Это его деньги. Как моя пенсия – моя.
Я езжу к дочке по выходным, вожу внуков в парк, покупаю им вафельные трубочки. Жанна заходит по вечерам, мы пьем кофе, говорим обо всем, кроме денег.
Грамота на стене висит, как и висела.
Иногда меня посещает мысль, что не следовало вот так, при чужих людях. И я уверена, что такого удара по своему мужскому эго Тимофей мне не простит. Но нужно же было как-то привести его в чувство!