После поцелуя реальность вернулась слишком быстро.
Тяжёлые шаги за калиткой.
Запах выхлопа.
Резкий голос Лапшина.
Ночная улица, в которой любой конфликт звучит громче, чем днём.
Агата ещё секунду назад стояла в другом состоянии - с тёплым следом ладони Давида на щеке, с неожиданной нежностью внутри, с тем редким ощущением, что жизнь может не только ломать, но и открываться. И вот теперь всё это мгновенно превратилось в ярость.
– Ты в дом, - тихо сказал Давид.
Она повернулась к нему.
– Нет.
– Агата.
– Нет, - повторила она уже твёрже. - Это мой дом. И он зовёт именно хозяйку. Значит, выйдет хозяйка.
В его лице мелькнуло то знакомое выражение, когда он за секунду оценивает риск, спор, последствия и понимает, что давить сейчас бесполезно. Но всё же он сделал последнюю попытку:
– Тогда не одна.
– Это уже другое дело.
Они подошли к калитке вместе. Свет у крыльца и у входа теперь работал ярче после дневной возни с лампами, и двор не тонул в полной темноте. Это почему-то сразу прибавляло сил. В освещённом пространстве труднее изображать из себя хозяина чужой жизни.
За калиткой стоял Лапшин. Один. Но выглядел так, будто пришёл не на разговор, а на последнее предупреждение, которое очень хочет произнести лично. Куртка нараспашку, лицо красное от холода и злости, глаза блестят нехорошо. Машина за его спиной тарахтела на холостом.
Увидев Агату рядом с Давидом, он усмехнулся. Нехорошо. Долго.
– Ну вот, - протянул он. - А я думаю, кто там у нас так смело освоился. Уже и семейный подряд вижу.
Агата взялась за холодный металл калитки.
– Что вам нужно?
– Поговорить.
– Вы уже говорили.
– Днём - это так, вежливость была. А сейчас по существу.
Давид молчал, стоя чуть левее. Не перебивая. Но от его молчания Лапшин, кажется, злился ещё сильнее.
– Говорите по существу, - сказала Агата.
Тот окинул взглядом дом, свежую заплатку на окне, свет, двор.
– Ты зря в это впряглась, городская. Дом старый. Земля хлопотная. Бумаги грязные. Жить тут не будешь. Всё равно продашь. Только чем раньше, тем дешевле для нервов.
– Это угроза? - спросила она спокойно.
Он фыркнул.
– Это совет. По-соседски.
– Вы очень странно понимаете соседство.
– А ты очень быстро забыла, где находишься.
Вот теперь в голосе уже звенело прямое раздражение. Не та напускная мягкость, что была сначала. И это даже облегчало: когда человек сбрасывает маску, с ним проще.
– Я как раз хорошо понимаю, где нахожусь, - ответила Агата. - В доме моей бабушки. На моей земле. А вы - за забором.
Лапшин хмыкнул, но глаза сузились.
– Твоя она только на бумаге.
– И этого достаточно.
– Не везде.
Тишина на секунду стала особенно ощутимой. Из тёмных дворов дальше по улице будто тоже кто-то слушал. В деревне такие разговоры не остаются без свидетелей, даже если свидетели не подходят ближе.
– После разбитого окна, записки и ваших сегодняшних намёков, - сказала Агата уже громче, нарочно чётко, - всё, что вы говорите мне у калитки ночью, очень удобно ляжет в общую картину. Продолжайте, если хотите.
Это его задело.
Он перевёл взгляд на Давида.
– Это ты её научил?
– Нет, - ответил тот спокойно. - Это она сама.
– А зря. Бабские войны до добра не доводят.
Агата даже не сразу поняла, что именно вызвало в ней такой всплеск презрения. Наверное, не само слово. А тон. Та уверенность старого типа мужчин, что если женщина говорит жёстко, значит, это кто-то "научил", "накрутил", "поставил". Не может же она сама войти в свою силу без разрешения.
И именно в эту секунду она окончательно перестала воспринимать его как опасного большого игрока. Перед ней стоял просто наглый человек, который привык, что другие уступают.
– Слушайте меня внимательно, - сказала она. - Больше вы сюда ночью не приезжаете. Ни с разговорами, ни с советами, ни "по-хорошему". Любое появление у дома - это заявление. Любой звонок через посредников - это фиксация. Любое давление по земле - это отдельная папка. И продавать я вам ничего не буду. Ни сейчас, ни потом, пока сама не решу. Всё понятно?
Лапшин смотрел на неё несколько секунд. Потом медленно усмехнулся.
– Ого. А ты, оказывается, зубастая.
– Представьте себе.
– Это пока ты в бумажки веришь.
– А вы пока в безнаказанность.
Он сделал шаг ближе к калитке.
– Думаешь, раз ментов позвала и юриста притащила, всё, теперь королева?
Вот тут Давид впервые вмешался. Тихо. Но так, что воздух сразу изменился.
– Егор. Назад.
Лапшин повернул к нему голову.
– А то что?
– А то ты сейчас сам себе создашь состав ещё на одну статью.
Пауза.
Тёмная, тяжёлая.
Лапшин усмехнулся, но уже не так уверенно.
– Камеру-то поставили, да? Молодцы.
– Да, - спокойно ответила Агата. - И запись идёт.
Это было правдой лишь отчасти - камера писала двор, но звук у калитки мог лечь неидеально. Однако Лапшин этого не знал. И это работало.
Он оглянулся на машину, потом снова на них.
– Ладно, - сказал он почти лениво. - Захотела повоевать - воюй. Только потом не плачь, что тебя не предупреждали. Тут не город. Тут люди по-другому договариваются.
– Тогда вам особенно не повезло, - сказала Агата. - Я не "люди". Я Агата.
После этой фразы Давид едва заметно повернул к ней голову. А Лапшин, наоборот, словно на секунду потерял дар речи.
– Посмотрим, Агата, - сказал он с нажимом на имя. - Посмотрим, сколько у тебя тут запала.
– Больше, чем у вас терпения, - ответила она.
Он стоял ещё секунду, будто искал последнее слово, которое сможет оставить за собой. Не нашёл. Резко развернулся, пошёл к машине, хлопнул дверцей так, что даже соседская собака залаяла через два дома. Двигатель взревел. Фары полоснули по забору, и внедорожник сорвался с места.
Только когда шум мотора начал стихать, Агата поняла, что всё это время дышала слишком поверхностно.
Она не сдвинулась от калитки.
Руки дрожали. Не от слабости. От выброса адреналина.
Рядом молчал Давид.
Потом негромко сказал:
– Ну вот. Хозяйка вышла.
И это было сказано без иронии. Почти с уважением, которое звучало теплее любого восхищения.
Агата выдохнула и только теперь позволила себе короткий нервный смешок.
– Я сейчас, кажется, упаду.
– Не надо. Это будет слишком эффектная концовка сцены.
Она повернулась к нему, и напряжение наконец прорвалось смехом. Коротким, усталым, живым.
– Он правда испугался камеры? - спросила она.
– Не камеры. Того, что ты не играешь.
– А раньше играла?
– Раньше ты защищалась. Сейчас - заявили права.
Агата прислонилась плечом к столбу калитки и посмотрела в темноту за дорогой, где уже не было машины.
– Мне всё ещё страшно, - сказала она тихо.
– Так и должно быть.
– Но я не хочу отступать.
– И не надо.
Он стоял совсем близко. Не касаясь. И всё же так, будто если она сейчас качнётся, он поймает без лишних слов.
– Завтра я отвезу запись Минину, - сказал он. - И заодно составим ещё одно заявление. После личного визита ночью это уже не просто "слухи по деревне".
– Хорошо.
– И надо ускорять подачу по земле. Пока Лапшин злой, он будет делать ошибки.
Агата кивнула.
– Знаешь, что самое странное?
– Что?
– Я сейчас впервые чувствую не только, что защищаюсь. Ещё и что наступаю.
– Добро пожаловать.
Они пошли обратно к дому медленно. Уже почти у крыльца распахнулась дверь, и в проёме возникла Ангелина - сонная, в растянутой футболке, но с таким выражением лица, будто она лично держала оборону.
– Он уехал? - спросила она.
– Уехал, - ответила Агата.
– Ты ему сказала?
– Сказала.
– Много?
– Достаточно.
Ангелина кивнула с деловым удовлетворением.
– Хорошо. Потому что я уже придумала ещё несколько вариантов.
Давид кашлянул, пряча улыбку.
– Мы обязательно обсудим их лет через десять.
– Почему так долго? - возмутилась девочка.
– Чтобы законодательство успело подготовиться, - серьёзно ответил он.
Даже Агата не удержалась от смеха.
В доме стало теплее. Не от печки - от того чувства, которое приходит после первой открытой победы. Пусть маленькой. Пусть не окончательной. Но важной. Лапшин приехал ночью как человек, уверенный в своём давлении. А уехал, не добившись ни слова уступки.
Это меняло расстановку сил.
Когда Ангелина снова легла, а дом затих, Агата задержалась на кухне у окна. Давид закрыл дверь, проверил замки и вернулся.
– Ты понимаешь, что теперь он будет давить изощреннее? - спросила она.
– Да. И всё равно я рада, что вышла.
Он подошёл ближе.
– Я тоже.
Она посмотрела на него.
– Почему?
– Потому что сегодня он увидел главное.
– Что именно?
– Что ты не наследница, которая хочет побыстрее отделаться от чужого имущества. Ты - заинтересованная сторона.
Она провела рукой по волосам, всё ещё приходя в себя.
– А ты? - спросила она. - Кто ты в этой истории теперь?
Вопрос был задан тихо.
Давид не отвёл взгляд.
– Хотите официальный ответ или честный?
– Честный.
Он сделал ещё шаг ближе.
– Человек, который уже не может относиться к этому только как к юридическому делу.
Сердце у неё отозвалось сразу. Глухо. Сильно.
– Это неудобно, - сказала она почти шёпотом.
– Очень.
– И не вовремя.
– Совершенно.
– И всё равно...
– Да, - ответил он до того, как она закончила.
Всё равно.
Их снова разделяло совсем немного - воздух, усталость, чужой дом, недавняя злость, ещё не улёгшийся адреналин. Но теперь это уже не мешало. Наоборот, делало момент ещё более волнительным.
Агата подошла сама.
На этот раз без долгого раздумья.
Без внутреннего торга.
Она положила ладонь ему на грудь, чувствуя под пальцами тепло, ткань свитера и ровное, живое биение сердца. Давид накрыл её руку своей. Никакой спешки. Как и раньше. Но за этим спокойствием стояло уже слишком многое.
– Только давайте без красивых обещаний, - сказала она. - У меня на них аллергия.
– Отлично. У меня тоже.
– И без "посмотрим, как пойдёт".
– Это уже сложнее, но постараюсь.
Она улыбнулась.
И тогда он поцеловал её снова.
Тише, глубже, чем в первый раз. Уже не как вопрос. Как признание того, что оба и так поняли.
Когда они отстранились, в доме было всё так же тихо. Но для Агаты эта тишина уже никогда не станет прежней.
Потому что теперь в ней было не только прошлое.
В ней было начало.
А утром их ждал район, следователь, новые бумаги по земле и, вероятно, первый реальный удар Лапшина в ответ.
Потому что люди вроде него плохо переживают чужое "нет".
Следующая глава: