Людмила Борисовна сидела на диване, перебирая старые фотографии, которые достала с антресолей после очередного телефонного скандала. На снимке двадцатилетней давности её Лера, еще с бантами и в школьном сарафане, гордо держала грамоту за победу в олимпиаде по литературе.
Людмила тогда была одна, ее муж Валерий, мотался по северным вахтам, вкалывал сварщиком на газопроводе, появляясь дома раз в полгода, и то, чтобы отсыпаться да привозить деньги.
Всю домашнюю рутину Люда взвалила на себя, оградив дочь от грязных тарелок и швабры, как от проказы. «Ты у меня должна выучиться, в люди выбиться, а не полы драить», — повторяла она как мантру.
И ведь выучилась, выбилась! Теперь у Леры квартира в Новой Москве, муж Денис, который горбатится прорабом на стройке с восьми до шести вечера, и дочка Сонечка двух с половиной лет. Только вот выяснилось, что институт благородных девиц, который Людмила Борисовна устроила у себя дома, вышел боком. Денис пригрозил разводом, потому что их семейное гнездо больше напоминает свинарник, а Лера, вместо того чтобы хвататься за тряпку, устраивает мужу публичные лекции о равноправии.
Людмила отхлебнула крепкого чаю из чашки, стоящей на журнале «Лиза» пятнадцатилетней давности, и набрала номер дочери. Гудки шли долго.
— Алло, мам, только не начинай! — голос у Леры был резкий, как у уличной торговки, хотя она сидела в уютном офисе туристической фирмы, куда её пристроил дядя.
— А что не начинать-то, Валерия? Мне Денис звонил. Опять. Ты думаешь, мне в шестьдесят лет делать нечего, кроме как ваши семейные дрязги выслушивать? Он сказал, у вас в коридоре песок хрустит так, что страшно в тапках ходить.
— Мам! Ты еще скажи, что он уставший приходит! Знаю я эту песню. Он приходит уставший, а я, значит, бумажки перекладываю и не устаю? У меня мозг кипит к концу дня. А потом еще Соньку из сада тащить, которая орет благим матом, пока не купишь ей чего нибудь.
— Лера, я сорок лет на заводе отработала, чтобы у тебя репетиторы были. А полы мыть — это тебе не бином Ньютона. Ты когда последний раз тряпку в руки брала?
На том конце провода послышалось нехорошее сопение. Людмила представила, как дочь сейчас кривит губы, точно так же, как в детстве, когда её заставляли есть манную кашу.
— А в субботу мыла, между прочим, — выпалила Лера с вызовом. — И вообще, мам, я не понимаю: ты меня всю жизнь пичкала Достоевским и тригонометрией, говорила, что быт заедает, что быт не для таких девочек, как я. И Денису я так и сказала: либо мы нанимаем клининг и готовим еду по очереди, либо он ищет себе домработницу с интимом заодно, а я подаю на развод и алименты.
— Ты дура или прикидываешься, Лерочка? — Людмила даже не кричала, она почти смеялась от абсурда. — Вы за ипотеку должны, как земля колхозу. Какой клининг? У вас Соньке на сапоги к зиме не хватает, а ты хочешь чужую тетку в дом пускать, чтобы она ваши грязные трусы перебирала. Стыда у тебя нет. Я же как-то научилась, когда замуж вышла.
— Ой, мама, началось! — Лера хмыкнула в трубку. — Ты научилась, потому что бабушка тебя заставляла! А папа что? Папа тебя сковородкой по башке не бил, если ты ему пожрать не сварила. А мой, значит, приходит и начинает: «Тут крошки, тут жир на плите, у ребенка игрушки по всей квартире, как после бомбежки». Ты знаешь, что он мне вчера выдал? Он выдал, что я «засранка», и что жить со мной он не хочет, потому что от меня, видите ли, бытового уюта нет. А я ему ответила: «Денис, милый, ты на этой плите готовишь свои котлеты, ты и мой».
— И как он отреагировал? — мертвым голосом спросила мать.
— Сказал, что ему проще вернуться в общагу, чем слушать мой бред. Представляешь, мам? В общагу! Где тараканы размером с воробья. А мне сказал: «Ты сидишь на заднице ровно, в тепле, с кофе, а я на морозе арматуру вяжу. Почему ты не можешь порядок навести?». И главное, мам, знаешь, что обидно? Что он прав, блин! Я действительно сижу в тепле с кофе. Но у меня уже язва будет от его претензий. Я ему честно предложила: давай меняться. Я пойду на стройку арматуру вязать, а он пусть попробует отработать денек в моем офисе с этими клиентами. Он же не выдержит, у него терпения ноль, мам.
Людмила потерла переносицу. Разговор не клеился. В голове вертелась простая, как оглобля, мысль: дочь нагло, извращенно пользуется тем, чему её учили в детстве. Раньше она пряталась за учебниками от домашней работы, а теперь прячется за лозунгами.
— Ладно, Лера. Скажи мне как на духу: полы ты мыла в субботу? Честно?
— Ну... раковину в ванной я мыла, это считается?
— Нет, Валерия, это не считается. Раковина — это не пол. Завтра суббота. Я приеду.
— Зачем?!
— А затем, что если мой зять опять позвонит мне и скажет, что он уйдет от тебя из-за грязных полов, мне будет стыдно перед людьми. Все скажут: вот, вырастила дочь безрукой ленивой свиньей. Я приеду и объясню тебе популярно, что убираться — это не подвиг, а гигиена.
Лера бросила трубку, не попрощавшись, что тоже было в её стиле. Людмила тяжело поднялась с дивана и поплелась на кухню мыть свою единственную чашку. Чистота у нее была идеальной, почти музейной. Ни пылинки, ни соринки. Потому что когда живешь один в панельной двушке, грязь навести некому, кроме себя. А у Леры всегда кто-то виноват.
В субботу к полудню Людмила, нагруженная пакетом с бытовой химией и каким-то супер-средством для оттирания жира, которое рекламировали по телевизору, стояла у двери квартиры дочери. Дверь открыл Денис. Вид у него был такой, словно его только что спустили с креста. Он был в застиранной футболке, с красными от недосыпа глазами и держал в руках шуруповерт.
— Здравствуйте, Людмила Борисовна, — буркнул он, отступая в сторону. — Проходите, только осторожно, тут у нас... ремонт дверной коробки. Разболталась.
— Здравствуй, Денис. Валерия где? — Людмила шагнула в прихожую и тут же споткнулась о горку обуви, которая, казалось, жила своей собственной жизнью. Кроссовки, босоножки, Сонечкины сандалики — всё вперемешку, покрытое тонким слоем серой уличной пыли.
— В спальне. Восстанавливает эмоциональный баланс, — процедил зять и кивнул в сторону закрытой двери. — Я кофе сварил. Пойдемте на кухню, что ли.
Кухня встретила Людмилу маслянистым блеском на всех горизонтальных поверхностях. Пахло чем-то кисловатым, как будто в мусорном ведре, которое стояло без пакета, кто-то сдох еще на прошлой неделе. На столешнице, среди немытых чашек с засохшей кофейной гущей на донышках, возвышалась гора детской посуды с остатками засохшей каши. Денис, согнав со стула кота, подвинул теще чистую кружку.
— Сахара у нас нет, — предупредил он. — Закончился.
— Я без сахара пью, — Людмила оглядела фронт работ. — Слушай, Денис, я, конечно, понимаю, что работа у тебя не сахар, но ты чего, рук лишился? Неужели трудно просто пройтись губкой по столу? Ты же тоже тут живешь, ешь, гадишь.
Зять хрустнул шеей, разминая затекшие позвонки, и недобро прищурился.
— Людмила Борисовна, давайте без этих ваших упреков. Я встаю в пять утра. Еду через пол-Москвы. Мы сейчас заливаем фундамент под парковку, бетон идет непрерывно. На ногах весь день, на ледяном ветру, то раствор подай, то арматуру перетащи, то прораб матом кроет так, что уши в трубочку сворачиваются. В полшестого я уже никакой. Приезжаю домой — хочется упасть и чтоб никто не трогал. А тут это. Месить ногами крошки я не нанимался. Ваша дочь меня уверяет, что уборка и готовка — это эксплуатация женского труда. А я горбачусь, как проклятый, чтобы за ипотеку платить.
Людмила аккуратно отодвинула грязную тарелку локтем, освобождая место.
— Денис, ты меня в свою семейную бухгалтерию не впутывай, я тебе не аудитор. Ты мне лучше скажи: ты на ней женился, ты её выбирал? Знал, что она у меня тряпку в руки не брала ни разу? Знал! И что теперь, на войну с ней идти? Ты попробуй по-человечески договориться, а не обзывай засранкой.
— А как с ней договариваться?! — Денис сорвался почти на шепот, яростный и шипящий, чтобы Лера в спальне не услышала. — Она же как танк! Я ей говорю: «Лера, давай купим посудомойку, я премию получил за переработку». А она мне: «В посудомойке нет смысла, если мы не разделим обязанность загружать её поровну». Вы слышите, Борисовна?! Равноправие в загрузке тарелок в чертов ящик! Я говорю: «Солнце, я с утра до вечера пашу». А она: «Я тоже пашу. Я вчера сорок минут уговаривала тетку купить тур в Египет, хотя она хотела в Турцию. У меня эмоциональное выгорание». Да я после смены выгораю так, что меня можно в топку вместо угля кидать! А она мне про эмоции.
В этот момент дверь с грохотом распахнулась, ударившись ручкой о стену. Лера стояла в проеме, босая, в мятых домашних штанах с Микки-Маусами и старой толстовке.
— Конечно, Денис Витальевич, ты же у нас один страдаешь! Ты у нас великий труженик соляных шахт! — она выплюнула эти слова с порога. — А то, что я вчера пришла с Сонькой из сада, а у нее температура тридцать восемь, и мы ночью не спали, это, значит, ничего? Ты дрых, как сурок, и даже не проснулся, когда она плакала. А утром встал, побрился и смылся, даже чашку за собой не убрал. Так что давай не будем про твою усталость.
— Лера, я тебя умоляю, — отмахнулся Денис, не оборачиваясь. — Если ты помнишь, я вчера приехал на час позже, потому что бетон не встал и пришлось укрывать плиту геотекстилем на морозе. Я падал с ног. И сейчас я тоже не на диване валяюсь, а, между прочим, дверь чиню, которую ты уже год просишь починить.
— Я тебя не просила чинить её сейчас! Я просила тебя просто не разбрасывать свои инструменты по коридору, где ребенок ходит! Сонечка чуть не наступила на саморез, когда ты свой ящик дурацкий не закрыл!
Людмила слушала эту перепалку, и ей становилось тошно. Они разговаривали друг с другом, как два цепных пса в соседних будках. Лают громко, а сказать по существу не могут. Она поняла, что пора вмешиваться, пока они не начали швыряться обувью из прихожей.
— Так, цыц! — неожиданно гаркнула она. — Быстро оба сели за стол! Хватит собачиться!
Лера от неожиданности даже не нашлась что ответить и, шаркая тапками, прошлепала к столу, плюхнувшись на табурет с таким видом, будто оказывала величайшее одолжение. Денис остался стоять, сложив руки на груди.
— Вот что, дорогие мои, — начала Людмила тоном школьной училки. — Я сейчас смотрю на вас, и у меня волосы дыбом. Вы живете в свинарнике не потому, что устаете. Вы в нем живете, потому что оба упертые, как бараны. Ты, дочь моя, запомни: твой муж не станок с программным управлением. То, что ты кинула ему фразу «убираться надо вместе» — это, знаешь, как мертвому припарка. Если ты видишь, что человек еле на ногах стоит, то какая ему уборка?
— А что я-то, мам? Я должна, как ты в молодости, в три погибели гнуться? У нас семья, где двое взрослых. Почему я должна одна что-то делать?
— Потому что ты ЖЕНЩИНА! — Людмила стукнула ладонью по липкой клеенке. — Не в том смысле, что ты должна быть рабыней, а в том, что у тебя глаз острее, руки ловчее, и, извини меня, терпения больше. Природа так распорядилась. Ты хочешь, чтобы Денис после укладки бетона бежал домой и надраивал зеркала? Не смеши меня. Он должен гвоздь забить, кран починить, сумки тяжелые дотащить.
Денис, услышав неожиданную поддержку, поднял голову и даже хотел что-то вставить про «золотые слова», но Людмила оборвала его на полуслове, переключив огонь артиллерии на него.
— А ты, сизый голубь, чего стоишь, рот раззявил? Ты думаешь, я защищать тебя приехала? Я приехала вам правду-матку резать. Ты, Денис, своей манерой разговаривать жену в могилу загонишь. Ты зачем её «засранкой» называешь? Ты бы своей матери такое сказал, когда она мусор не вынесла? У тебя бы язык отсох. Твоя жена — она, может, и не Мойдодыр, но она твоя жена. И если ты вместо того, чтобы взять этот чертов веник и пять раз махнуть им по углам, начинаешь читать ей лекции о бытовом уюте, то ты не мужик, а балабол. Ты хочешь, чтобы она захотела поддерживать чистоту? Так сделай так, чтобы ей хотелось домой идти, а не прятаться в офисе до победного.
— А как?! Как сделать, чтобы ей хотелось? Она меня вообще не слышит! — взорвался Денис. — Я неделю назад предложил: Лер, давай я в свой выходной разгребу хлам на лоджии, который там копится с нашей свадьбы. Три часа разгребал. Вынес на помойку пять мешков какого-то шмотья, коробок, пробок от шампанского, засохших цветов. Она вечером пришла с работы, открыла лоджию, чтобы вывесить Сонькину куртку, и закатила такой скандал! «Где мои коробки из-под обуви? Где старые шторы? Ты выкинул мою студенческую память!». Это треш. Это реально хлам, который она никогда в жизни не достанет и не использует. Но его нельзя трогать. У нее патология.
Лера вскочила.
— Это не хлам, Денис! Это мои вещи! Ты без спроса вышвырнул коробку из-под моих первых итальянских сапог! Это память!
— Ты и сапоги те выкинула три года назад, потому что у них каблук сломался! Кому нужна коробка без сапог?!
— Мне! Мне нужна! Потому что это моя жизнь! И никто не дает тебе права шариться в моих вещах, понял?! — завизжала Лера.
Людмила поняла, что военных действий не избежать. Она молча встала, подошла к раковине, надела резиновые перчатки, которые достала из принесенного пакета. Отодвинула гору немытых тарелок, открыла горячую воду на полную мощность и сунула руку прямо в сливное отверстие, забитое какой-то мерзкой слизью и остатками спагетти. Она вытащила этот жирный, вонючий комок и шлепнула его прямо на разделочную доску, лежавшую рядом.
— Смотрите оба! — сказала она, перекрикивая шум воды. — Вот это — причина номер один ваших сор. Это — слив. Вы оба жрете, оба туда скидываете, и ни один не удосужился прочистить. Это не вопрос равноправия, Денис. И не вопрос твоей усталости, Лера. Это вопрос брезгливости. Вы оба как дети малые, ждете, что придет домовой и всё исправит.
Она швырнула комок в мусорное ведро и принялась яростно тереть мочалкой хромированный кран.
— Вы ругаетесь за то, кто будет мыть пол в коридоре, но это же смешно. Это занимает три минуты. Три минуты, Лера! Пока ты сидишь и медитируешь в телефоне, можно было бы три раза пройтись тряпкой. И ты, Денис, пока дожидаешься, пока микроволновка разогреет твой ужин, стоишь и в потолок плюешь. А можно за эти три минуты перемыть обувь в прихожей. Но нет. Вы лучше будете грызть друг друга до кости.
Денис и Лера замолчали, глядя, как мать яростно наводит марафет в их раковине. Людмила Борисовна терла металл до скрежета, до блеска, выплескивая свою досаду.
— Ты, Лера, говоришь, что у тебя нет сил на домашнюю работу, — продолжала она, не оборачиваясь. — Хорошо. Но вчера, судя по твоему же рассказу, ты до двух часов ночи смотрела какой-то сериал про маньяков, пока Соня спала. Я правильно помню? У тебя было два часа. Два часа ты пролежала трупом перед экраном. Ты не могла полчаса из этих двух потратить на то, чтобы приготовить мужу нормальную еду, чтобы он не жрал бутерброды? Это не про усталость, дочь. Это про неуважение.
Лера стояла, прислонившись к стене. Лицо у нее было белым, а губы превратились в тонкую, злую ниточку.
— Ты всегда так, мама. Ты приезжаешь раз в полгода, строишь тут из себя прокурора, а сама... А сама меня этому никогда не учила! Ты всё делала за меня! Ты говорила: «Учись, это главное». Я выучилась, теперь я работаю. И что? Оказывается, я плохая, потому что не хочу становиться Золушкой. Я ему что, кухарка? Я ему не обещала, когда замуж выходила, что превращусь в домохозяйку с фартуком и влажной тряпкой наперевес. Я ему обещала, что буду рядом.
— В грязи, это не рядом, Лерочка, — Людмила вытерла руки о вафельное полотенце, которое когда-то было белым, а теперь имело неопределенный серый оттенок. — Это свинство, а не любовь. Вы оба потеряли берега.
Она уселась обратно за стол, чувствуя адскую усталость в пояснице.
— Я сейчас не про полы хочу сказать. Я хочу спросить вас двоих, только честно. Без криков. У вас был интим за последний месяц? Хоть какой-нибудь? В грязной постели или в чистой, неважно.
Вопрос повис в воздухе, постыдный и неудобный. Денис отвернулся к окну, за которым валил мокрый снег, и начал яростно чесать затылок. Лера уставилась на свои ногти, обкусанные до мяса.
— Я так и поняла, — кивнула Людмила Борисовна. — Дело не в крошках на полу, дурачье вы мое. Крошки это повод. Вы просто ненавидите друг друга за быт, и он у вас съел всё остальное. Денис не хочет Леру, потому что она для него теперь не женщина, а лентяйка, которая к тому же еще и скандалит. А Лера не хочет Дениса, потому что он для нее не муж и защитник, а надзиратель, который только и делает, что тычет её носом в пыль.
— Это правда, — неожиданно произнес Денис. — Я прихожу домой, и меня вымораживает абсолютно всё. То, как она ставит кружку мимо подставки. Пятно на полу. Я становлюсь психом. Я понимаю, что это ненормально, но я ничего не могу с собой поделать. У меня уже просто дергается глаз. Вчера я пришел, на плите стояла сковородка с пригоревшим маслом, которую она пожарила себе яичницу на обед и не помыла. Я сел и смотрел на эту сковородку. Я даже не мог заставить себя просто взять и сунуть её под кран. Меня накрывало такой обидой, что хоть вешайся. Думал: почему я вкалываю, а эта баба даже элементарного за собой убрать не может?
— А ты знаешь, что она опаздывала за Соней? — спросила Людмила Борисовна. — Ты знаешь, что воспитательница сказала, что в следующий раз, когда Валерия опоздает больше чем на пятнадцать минут, она напишет докладную в опеку? Ты это знал, когда на сковородку медитировал?
Денис опешил. Он обернулся к Лере.
— Что? Тебя вызывали? Почему ты мне не сказала?
— А какой смысл, Денис? — Лера наконец подала голос. — Ты бы снова завел свою шарманку: «Я пашу, а ты не можешь вовремя уйти с работы». А я не могла уйти раньше. У нас отчетный период, директор озверел. Что я могла сделать? Уволиться? Отлично, давай я уволюсь прямо сейчас, и нас выселят в общагу, о которой ты так мечтаешь.
Людмила видела, как натянулась струна между ними. Они смотрели друг на друга глазами, полными не злости, а какой-то дикой, безысходной обреченности.
— Так, — решительно сказала она, пододвигая к себе свой телефон. — Раз вы сами как ежики в тумане, рулить буду я. С этого дня, Денис, откладываешь десять процентов от своей премии. Не на новый перфоратор, не на пиво. На клининг. Один раз в две недели. Пусть приходит женщина и делает генеральную уборку. Стоит это копейки по сравнению с вашими нервами. Считай это медицинской страховкой вашего брака.
— Мам, я же говорю, это бесполезная трата денег, пока он не поймет, что поддерживать чистоту между уборками — это общее дело! — взвилась Лера.
— Заткнись, Валерия! — рявкнула мать. — Ты сейчас слушаешь сюда. Вы оба разучились договариваться. Поэтому вводим тотальную диктатуру. Завели график. Сегодня ты моешь посуду, завтра он. Если кто-то забыл или забил, штраф пятьсот рублей в копилку на отпуск. Всё, баста. Это не обсуждается.
— Она не будет мыть за мной, — хмыкнул Денис. — Она скорее свою руку откусит.
— А ты не гадь, Денис! И не кидай вещи где попало. Ты пришел с работы, снял свои берцы, поставил их на поддон для обуви, а не бросил посреди коридора. Это две секунды. Лера, ты, когда ешь, убираешь за собой крошки сразу. Это десять секунд. Вы погрязли в мелочах. Но есть главное правило, которое я вам сейчас скажу, и если вы его не запомните, то никакой клининг вам не поможет.
Она поднялась и взяла свою сумку, собираясь уходить. Разговор вымотал её так, будто она сама месила этот чертов бетон.
— Запомните, оболтусы. Чистота — это не цель. Это побочный эффект уважения. Пока вы будете меряться, у кого ноги болят сильнее, вы будете жить в хлеву, даже если наймете целый комбинат бытового обслуживания. Ты, Денис, должен смотреть на жену и видеть в ней женщину, а не ленивую засранку. А ты, Лера, должна видеть в муже живого человека, у которого суставы сводит к вечеру. Попробуйте хоть раз понять, что противник — не он или она. Противник ваш бардак. Идите на него войной вместе. Вместе, идиоты! А не друг на друга.
Она надела пальто, резко застегнула пуговицы и, даже не взглянув на свое отражение в тусклом зеркале прихожей, шагнула за порог.
В лифте она прижалась лбом к холодной металлической панели. Ей было обидно, горько и страшно. Она понимала, что уехала, а в той квартире сейчас тишина. И эта тишина гораздо хуже криков. Крики — это еще взаимодействие. А молчание — это когда расходятся по разным комнатам, каждый в свою гордость.
В квартире и правда молчали. Денис прошел на кухню, взял ту самую сковородку с пригоревшим маслом, которую Лера оставила еще утром, и поднес ее под струю горячей воды. Он смотрел, как жир эмульсируется, превращаясь в белую муть, утекающую в слив, и губы его дрожали. На пороге кухни появилась Лера. Она молча присела на корточки, развернула пакет с мусором и начала сгребать с пола накопившиеся за неделю пыльные комки кошачьей шерсти и раскрошенные остатки детского печенья.
— Лер, — позвал Денис, не оборачиваясь, но чувствуя ее движение спиной.
— Молчи, — оборвала она его тихо и хрипло. — Не надо ничего говорить. Я сейчас уберу здесь всё. Просто уберу, и не надо меня благодарить. Просто не мешай.
Он выключил воду, вытер сковородку до зеркального блеска и повесил на крючок. Потом подошел к ней, тяжело опустился на корточки напротив, перехватив её руку с совком.
— Убери руки, — процедила Лера, не поднимая глаз.
— Мы одни, — сказал он, обводя взглядом кухню. — Соня у моей матери до вечера. Квартира наша. Ты и я. Давай сейчас без графиков, без швабры. Просто обними меня, а? Я устал тебя ненавидеть за пыль. Это тупость какая-то.
Лера отложила совок и уткнулась лицом ему в плечо. Замерла, слушая, как тяжело бухает его сердце.
— Денис, я не могу больше так жить, — прошептала она. — Меня бесит, что я всё делаю через силу. Мне не нравится мыть, не нравится готовить. Я смотрю на этих блогерш, которые разгребуют шкафы и испытывают от этого оргазм, и думаю: а я какая-то неправильная.
— Да и черт с ними, с блогершами, — отозвался Денис куда-то ей в макушку. — Мы не идеальные. Ты убираешься плохо, а я тебя извожу. Если хочешь знать, когда ты утром собираешь Соньку и смеешься с ней в коридоре, мне плевать на песок под ногами. Плевать, Лер! Меня клинит потом, когда я прихожу и вижу, что всё стоит так, как я бросил с утра. Будто не дом, а перевалочный пункт. Я просто хочу знать, что ты меня ждешь.
— А я думала, что, кроме чистоты, тебя уже ничего не интересует, — она подняла на него заплаканные, красные глаза. — Я думала, ты меня совсем уже не любишь, просто терпишь из-за Сони и ипотеки.
— Если бы я тебя не любил, я бы ушел молча. Я бы не орал, не психовал. Мне просто казалось, что тебе наплевать на то, где ты живешь, и, значит, наплевать на меня. Если мы сейчас не научимся дышать вдвоем в этой коробке, точно развалимся. Давай по-дурацки, по-тупому, как твоя мать сказала. Плевал я на принципы. Хочешь, я буду пол на кухне мыть? Хочешь, я каждый день буду его мыть? Только не смотри на меня так, как вчера. Как на врага.
Лера отстранилась, взяла его за руку, провела пальцами по загрубевшим, исцарапанным пальцам.
— Знаешь, Денис, когда ты чинишь дверь и материшься сквозь зубы, у тебя такое лицо, как у нашего кота, когда он пытается достать мышь из-под холодильника. Я тебя в эти моменты люблю до дрожи.
— Ага, а когда делаю тебе замечание, то у меня лицо твоего бывшего начальника с первой работы?
— Хуже. У тебя лицо моего школьного физрука, который заставлял меня прыгать через козла.
Они засмеялись. Потом Денис поднялся, оглядел фронт работ и махнул рукой:
— Значит так, план на сегодня: я заканчиваю с проклятой дверью, потом иду в «Перекресток» за нормальной едой. Покупаю стейки и бутылку красного. Ты приводишь Соньку, мы вместе укладываем её спать. А когда она заснет, ты моешь плиту так, как считаешь нужным, а я чищу картошку. И мы не ссоримся. Вообще ни разу за вечер. Идет?
— Идет, — согласилась Лера. — Только плиту сегодня мою я, но, чур, завтра её моешь ты. По-честному. А если забудешь, штраф пятьсот рублей, мамино правило.
— Принято. Но если ты опять оставишь свой кофе на столе, штраф платишь ты. А на вырученные штрафы мы поедем в тот Таиланд, который ты продаешь клиентам, а сама никогда не видела.
Лера встала с колен, отряхнула штаны и с неожиданной легкостью, как в первый год их знакомства, чмокнула мужа куда-то в небритую щеку. Денис замер на секунду, потом сгреб её в охапку, сжал так, что у нее захрустели позвонки, и прошептал на ухо:
— Вывезем, Лерка. Сами вывезем.
А в Бирюлево Людмила, так и не дождавшаяся вечернего звонка, накрутила себя до мигрени, а потом плюнула, налила себе пятьдесят грамм коньяка и включила старую комедию. Телефон завибрировал в половине двенадцатого. На экране высветилось сообщение от зятя, короткое, армейское: «Людмила Борисовна, отбой тревоги. Помирились. В доме чисто. Завтра идем покупать магнитную доску для графиков и штрафов. Спасибо». Она улыбнулась, покачала головой и написала в ответ: «Штрафуй её, сынок, нещадно. И сам не плошай. Спокойной ночи». И отправила наконец свой телефон в режим полной тишины до утра.