Алина вернулась из лагеря раньше, чем планировалось. Я забрала ее на машине из лагеря. Алина вышла с таким обиженным лицом, что у меня сжалось сердце.
— Всё отлично, мам, — сказала она первым делом, чтобы меня успокоить. — Просто… лагерь не открылся. Для меня, во всяком случае.
Настоящая работа вожатой так и не успела начаться. Несколько дней они с другими девочками репетировали танцы, учили «огоньки», драили полы в корпусе и застилали постельное бельё в палатах. Алина светилась. Она звонила мне каждый вечер и взахлёб рассказывала, как они придумывают легенды для отряда, какую кричалку сделают на линейке.
И вот, за день до заезда детей, всё рухнуло.
Директор лагеря вызвала её в кабинет и развела руками: «Алина, мы не можем тебя оформить. Не получается “серая” схема. Только по ТК, только в трудовую книжку».
Почему? А потому что в этом году налоговая начала давить на лагеря. Им нужна прозрачность. А нам — чтобы Алина не осталась без средств к существованию.
Звучит безумно? Давайте посчитаем.
Алина — сирота, приёмный ребёнок. До 23 лет, пока она учится очно, ей положена пенсия по потере кормильца и ряд региональных пособий. В сумме это выходит около 40 тысяч рублей в месяц. Для студентки колледжа это не роскошь — это её проездной, обеды, учебники и возможность иногда купить себе нормальные вещи, а не донашивать старые.
А зарплата вожатой — 20 тысяч в месяц. Всего за смену, грязными.
И вот дилемма: как только она официально устроится на работу на эти жалкие два месяца лета, Пенсионный фонд (или Социальный фонд, чёрт их разберёт с этими переименованиями) увидит отчисления. И всё. Пособия закроют. Причём не на время работы, а потом их заново переоформляй — это месяцы хождений по кабинетам, справки, нервы, риск «потерять» выплату насовсем.
Мы с Алиной сели вечером на кухне, и она спросила: «Какой смысл мне работать, если я из-за этого потеряю почти 40 тысяч, а заработаю около 20?»
Мы , что не хотим, чтобы Алина работала?
И я не знаю, как отвечать. Потому что мы хотим, чтобы она работала. Очень хотим. Алина выросла, она хочет быть полезной, хочет своих денег, пусть маленьких, но заработанных тяжёлым вожатским трудом — с недосыпом, с первыми в жизни педагогическими шишками, с гордостью за то, что отряд её слушается.
Но государство говорит нам: либо ты сиди на шее у бюджета и получай пособие, либо ты «взрослая» — иди в официальную трудовую, теряй льготы, и радуйся, что работодатель дал тебе двадцать тысяч.
Почему нельзя сделать закон для студентов и детей-сирот? Временная работа, сезонная, низкооплачиваемая. Сделать пометку в законе: «Пособия сохраняются, если доход от работы ( на каникулах) не превышает, скажем, двух МРОТ в месяц». Или специальный патент на каникулы. Или… да что угодно!
Алина в прошлом году работала в другом лагере. Её тогда устроили «в конверте». Неофициально. Начальница была человеком рисковым, заплатила наличкой, и все были счастливы. Но это же ненормально! Мы — законопослушные люди, мы платим налоги со своей работы. А тут нас толкают в серую зону, потому что белая зона устроена идиотски.
В этом году, скорее всего, мы попробуем то же самое. Найдём лагерь, где директор согласится закрыть глаза. Алина очень хочет работать. Но как я, мать, могу ей сказать: «Не рискуй, сиди дома, получай пособие и не дёргайся»? Она же потом выйдет во взрослую жизнь с мыслью, что работать — это глупо и невыгодно. Что её место — на иждивении.
Мне за этот закон стыдно. Мне стыдно, что мы учим приёмных детей одному: «Честная работа отнимает у тебя право на помощь». И я не знаю, как это объяснить Алине.
Сегодня она ушла в колледж сдавать хвосты. Я пообещала, что позвоню в знакомый лагерь за городом. Может быть, там ещё можно договориться. А если нет — что тогда? Алина 18-летняя девушка, которая хочет самостоятельности, но не может её получить без финансового ущерба для себя?