В оккупированном Борисове его сторонились, как сторонятся всякого, кто пошёл служить врагу. Бургомистр Парабкович подписывал немецкие распоряжения, исправно являлся на приёмы к гебитскомиссару и, по слухам, неплохо ладил с офицерами военной разведки, а в Борисове, городе при шпионских школах абвера, таких офицеров хватало.
Соседи отводили глаза, мальчишки плевали вслед. Знали бы они, что этот холёный коллаборант давно числится агентом особой партизанской бригады НКВД «Дядя Коля», и что один из тех самых офицеров скоро исчезнет с его помощью бесследно.
Двойная жизнь была товаром штучным и опасным. Бургомистр в оккупированном городе был фигурой насквозь немецкой, ведь его сажали сами захватчики, ему подчинялась городская управа, а через него шли приказы комендатуры и списки на отправку в Германию.
А ведь именно таких «своих» внутри администрации партизанская контрразведка ценила дороже золота (человек в управе стоил иной раз целой роты в лесу). Командование чекистского спецотряда «Боевой» так и записало в отчёте, что годный агент должен «иметь подходы к видным немецким ставленникам». А у кого этих подходов больше, чем у градоначальника? У Парабковича они были ко всем.
А ведь бургомистров оккупированных городов чекисты и партизаны чаще карали как предателей. В декабре сорок третьего агенты настигли в центре Минска тамошнего градоначальника Ивановского. Борисовский же сидел в той же должности, носил тот же мундир покорности, а на деле был своим. Поди угадай такое, глядя со стороны на учтивого хозяина управы.
Бригада, на которую он работал, была не из простых. «Дядя Коля» был особым формированием НКВД–НКГБ, оформившимся к августу сорок второго из чекистской спецгруппы в двадцать два человека, которую ещё весной забросили за линию фронта к озеру Палик под Борисовом.
К июню сорок четвёртого в ней было семь отрядов и больше тысячи бойцов, а командовал ими Пётр Лопатин, сотрудник Четвёртого управления НКВД, носивший тот же партизанский псевдоним, что и вся бригада.
Историк Николай Шалимо, чьи родители воевали под началом Лопатина, зовёт её «самой боеспособной» на Минщине. Самому комбригу в августе сорок четвёртого дали Звезду Героя с указной формулировкой «за образцовое выполнение заданий командования в тылу врага».
Чем же бургомистр был полезен лесу?
Полезен он был, к примеру, документами. Чистые бланки паспортов с подписью градоначальника были пропуском через любой пост, новой судьбой для разведчика. Парабкович передавал их партизанам, и пока никто в гебитскомиссариате не догадывался, что любезный градоначальник держит руку на пульсе у «Дяди Коли». Уж вы мне поверьте, чтобы годами разом играть две роли под носом у гестапо и абвера, нужны железные нервы.
Признаться, масштабам борисовского шпионского хозяйства я и сам удивился. Город этот в войну стал настоящим гнездом немецкой разведки, и тут работала школа «Сатурн» (вокруг неё потом и сложат знаменитое кино), курсы тайной полевой полиции и несколько школ помельче.
Через борисовские классы прошло больше пятисот агентов, которых готовили к заброске в советский тыл, а заодно и в сами партизанские отряды. Разоблачённая партизанами агентесса Вера Павловец на следствии показала, что даже на городской электростанции «была школа шпионажа». Сами посудите, что за публика бродила по улицам, поди разбери, кто есть кто. И распоряжался этим городом наш бургомистр.
В такой обстановке кадровый офицер военной разведки стоил дороже эшелона с оружием. В чекистских бумагах его записали Нивеллингером (у Шалимо он проходит полковником под именем Нивелигер). Высокопоставленный абверовец ведь не рядовой пленный. Это человек, в голове у которого вся сеть; он знает, кого, под какими документами и в какой отряд немцы собрались забросить. Стоило взять такого живым и разговорить, чтобы вычистить вражескую агентуру целыми гнёздами.
Партизаны это знали по опыту: когда под Житомиром взяли гестаповского агента Нусвальда вместе с его бумагами, его показания разом вскрыли всю местную сеть. За Нивеллингером шла такая же охота, и ключ к нему лежал в кармане у Парабковича.
Как именно бургомистр вывел немца из города, отчёт не сообщает, ограничившись одной сухой строкой. Но повадки бригады мы знаем по другим её делам, так что воображение тут и не понадобится.
Арсенал у «Дяди Коли» был богатый. Иногда к офицеру «подводили» обаятельную связную, и тот, разомлев, сам шёл за ней хоть на край света. В другой раз заманивали хитростью, как предателя Рябушко, которого приятель-агент позвал в сарай «глянуть на лошадь», а там уже ждали с верёвкой. А бывало, брали и в лоб, переодевшись в немецкую форму, среди ночи входили на квартиру с подложными бумагами и уводили «гостя», пока охрана дремала.
Что во всех этих фокусах общего? Свой человек, который откроет нужную дверь и отведёт глаза патрулю. С Нивеллингером таким человеком стал бургомистр. Кому, как не градоначальнику, выписать пропуск, дать машину без лишних провожатых да придумать благовидный повод выехать за город, и так, чтобы ни один пост не насторожился. А дальше дело техники: за городской чертой полковника уже поджидали те, кому он был очень и очень нужен.
Что сталось с самим Нивеллингером дальше? След его в бумагах обрывается, и, врать не стану, личной судьбы полковника я не знаю. Зато знаю общее правило лесной контрразведки.
По описанию историка спецслужб Александра Колпакиди, пойманного немца ждала развилка: разговор по душам, а потом либо стенка, либо самолёт на «большую землю», смотря какой ценности достался «язык». Переводчик бригады, ветеран ОМСБОНа Леонид Гаряев вспоминал, что особо ценных «самолётами отправляли в Москву», для того в лесу и расчищали тайные взлётные полосы. Первый разговор начинался без церемоний.
— Два пути, господин полковник. — Чекист придвигал к немцу чистый лист. — Говорите — и живёте. Запираетесь — пеняйте на себя.
Большинство выбирало первый путь. Выбрал ли его борисовский абверовец, неизвестно, но всю операцию затевали явно не зря.
Громкое дело бургомистру сошло с рук, а сгубила его позже сущая мелочь. В феврале сорок четвёртого бригада потеряла начальника особого отдела Владимира Рудака, а из разведцентра по-прежнему требовали бланки паспортов с подписью градоначальника, заказанные ещё при Рудаке. Лопатин отрядил в Борисов двух парней из разведвзвода, и бланки они получили без хлопот.
— Берите и расходитесь поодиночке, не кучей, — бургомистр сунул им пачку бумаг.
Парни спрятали бланки в карманы пальто и пошли через весь город, окрылённые удачей. На окраине их окликнул патруль.
— Halt! Стой! — немец вскинул карабин.
Парни могли бы и принять бой (оружие при себе, документы надёжные), но кинулись к лесу. Длиннополые пальто путались в ногах, и связные сбросили их на бегу, а в карманах остались бланки с подписью Парабковича. Немцы подобрали брошенное. Подпись бургомистра на чистых паспортах объяснять было уже нечего.
Дальше всё было быстро и буднично, и СД взяло Парабковича в тот же день. С бургомистром Борисова больше не церемонились. (Сам Шалимо документов в подтверждение, правда, не приводит; на это указывал ещё профессор Иоффе, разбирая его книгу, так что строгий читатель пусть держит оговорку в уме.)
Полковника он из города вывел и сам уцелел, а сгорел на пустых бланках, которые двое мальчишек бросили в снег вместе с пальто. В толстом чекистском отчёте о тайных операциях бригады бургомистру Борисова отвели одну строку, ту, с которой мы и начали: «бургомистром являлся агент партизанской бригады „Дядя Коля“ П.Ф. Парабкович». Больше про Павла Парабковича там нет ничего. И, по правде сказать, хватит.