В трубке долго молчали, и Галина не торопила. Кофе на плите уже перестал пахнуть, а Света так и не сказала ни слова.
«Мам», — наконец произнесла дочь, и в этом одном слоге поместилось столько всего, что Галина даже прикрыла глаза. Она стояла у окна, держала телефон двумя руками и смотрела на соседний двор, где дворник неторопливо сгребал листья в одну кучу, а ветер так же неторопливо её разгонял обратно.
«Я подала документы», — сказала Галина. «Нашла квартиру. Небольшая, зато своя».
Тишина в трубке стала другой. Плотнее.
«Ты сумасшедшая», — сказала Света, и голос у неё был не сердитый, а растерянный, как у ребёнка, которому только что объяснили что-то взрослое, а он ещё не знает, плакать или нет. Галина тихо попрощалась и положила трубку. Допила холодный кофе. Поставила чашку в раковину.
Лариса пришла через день. С пирогом. Галина слышала её ещё на лестнице, потому что Лариса не умела ходить тихо, туфли у неё были с твёрдыми каблуками, и каждый шаг звучал как утверждение.
«Галь», — начала она с порога, снимая пальто и одновременно перекладывая пирог из руки в руку, — «ну ты же понимаешь, что это безумие, ты понимаешь? Шестьдесят один год, Галь. Куда? Зачем?»
Галина поставила чайник. Достала две чашки. Пирог у Ларисы пах яблоками и корицей, и это был хороший, домашний запах, который совершенно не вязался с тем, что она говорила.
«Притрётесь», — продолжала Лариса, опускаясь на стул и не снимая сумку с локтя. — «Все притираются. Вы столько лет вместе, у вас внуки, ты понимаешь? Внуки. Артёмке семь лет только исполнилось. Он же будет спрашивать».
Галина разлила чай. Нарезала пирог. Села напротив.
«Будет спрашивать», — согласилась она.
Лариса смотрела на неё с тем выражением, которое бывает у людей, когда они ждут продолжения, а продолжения нет. Когда человек просто сидит и ест пирог, и не собирается ни объяснять, ни оправдываться, ни плакать. Это очень сбивает с толку.
Они просидели часа полтора. Лариса говорила. Галина слушала, кивала, подливала чай. К концу Лариса немного устала и стала говорить медленнее, что было на неё совсем не похоже. Уходя, она остановилась в прихожей и сказала: «Галь, ты хоть подумай ещё раз». Галина кивнула. Закрыла за ней дверь. Постояла немного в тишине.
Пирог она убрала в холодильник.
Был, наверное, год восемьдесят девятый. Или восемьдесят восьмой, Галина точно не помнила. Они тогда жили в той квартире на Советской, где потолки были низкие, а батарею в зале надо было стучать по трубе, чтобы она грелась как следует.
У Галины на столе лежали книги. Три штуки, она читала их по очереди, это была её привычка с института: одна про людей, одна про что-нибудь серьёзное, одна просто так. Виктор пришёл вечером, снял пиджак, сел за стол и расстелил газеты. Большие такие, советские, они занимали весь стол целиком, если их развернуть.
Книги мешали.
Галина взяла их и отнесла на подоконник. Потом подумала и убрала в комнату, на тумбочку у кровати. Виктор ничего не сказал. Он вообще ничего не сказал, потому что не заметил. Просто разложил газеты и начал читать, и лампа над столом светила ему прямо в лысеющую макушку.
Галина сидела в комнате и смотрела на книги на тумбочке.
Она не сердилась. Это важно понять: она не сердилась тогда. Просто сделала, как удобнее, и всё. Это был маленький, незначительный жест, из тех, которые не запоминаются, потому что их слишком много. Они случаются каждый день, иногда несколько раз на дню, и каждый сам по себе ничего не весит.
Но они накапливаются.
Не как обиды, нет. Обиды помнят, обиды болят, про них рассказывают подругам за чаем. Это накапливалось как-то иначе. Тихо. Как будто она была снеговиком, которого не видели, и он таял не от тепла, а просто от времени.
Света приехала в субботу. Привезла Артёмку, хотя Галина её не просила, и это было, конечно, не случайно: ребёнок рядом всегда меняет разговор, делает его мягче, осторожнее. Артёмка сразу пошёл к деду смотреть телевизор, и они со Светой остались на кухне.
Дочь была похожа на неё. Те же руки, та же привычка убирать волосы за ухо, когда нервничаешь. Но суетливее. Света всегда суетилась там, где Галина замирала.
«Мам», — начала она, и руки у неё сразу нашли что-то, чашку, ложку, полотенце, — «ну объясни мне хотя бы. Просто объясни. Что случилось? Он тебя обидел? Он что-то сделал?»
«Нет», — сказала Галина.
«Тогда что? Мам, вы тридцать пять лет вместе. Тридцать пять. Я в этом доме выросла. Митя вырос. Артёмка сюда каждое воскресенье приезжает». Голос у неё задрожал раньше, чем она договорила.
Галина положила руку поверх её руки. Света умолкла.
Они сидели так минуту, наверное. За стеной бубнил телевизор, и слышно было, как Виктор что-то говорит внуку, низким своим голосом, и Артёмка смеётся в ответ. Галина слушала этот смех и думала, что всё это правда: и тридцать пять лет, и Артёмка, и воскресенья. Всё это правда, и оно никуда не делось, и она это знает.
Просто кроме этого была ещё она сама.
«Ты понимаешь, как это будет выглядеть?» — спросила Света тихо. Уже не с претензией, просто спросила.
«Понимаю», — сказала Галина.
Света утёрла глаза полотенцем. Потом тихо засмеялась, немного криво. «Ты хоть расстроена?»
Галина подумала. «Да», — сказала она. — «Немного».
Цветочный магазин был на углу, рядом с аптекой, они туда заходили вместе раза три или четыре, не больше, когда несли гостинцы на чей-нибудь день рождения. Там всегда было влажно и немного зелено по воздуху, как в теплице, и горшки стояли рядами на деревянных полках, каждый со своим характером.
Галина тогда задержалась у герани. Красная была, яркая, в тёмном горшке с узором, и земля вокруг неё чуть поблёскивала от воды. Она протянула руку и потрогала лист: чуть шершавый, плотный, немного прохладный.
«Галь, ну пошли», — сказал Виктор от двери.
«Смотри, какая», — сказала она.
Он посмотрел. «Только пыль разводить». И вышел.
Галина постояла ещё немного. Поставила горшок обратно. Пошла следом.
Она не обиделась тогда. Или почти не обиделась. Это же просто цветок, это же мелочь, это не повод. Нельзя же устраивать историю из горшка с землёй.
Нельзя.
Агент по недвижимости был молодой, в хорошем пиджаке, и говорил так, как говорят люди, которые показывают квартиры каждый день: бодро, с паузами в нужных местах, немного как экскурсовод. Однушка была на четвёртом этаже старой пятиэтажки, с длинным узким коридором и одной большой комнатой, где окно выходило на тихий двор с тополями.
«Ремонт свежий», — говорил агент, открывая дверцы шкафа и закрывая, — «трубы меняли в прошлом году, соседи тихие, слева пенсионерка, справа молодая пара, но они целый день на работе». Он говорил правильные вещи. Галина его почти не слушала.
Она стояла у окна и смотрела вниз.
Во дворе сидели две старушки на скамейке. Одна вязала. Другая просто сидела и смотрела куда-то в сторону, туда, где за домами было небо. Тополя ещё не облетели до конца, несколько жёлтых листьев держались на ветках, упрямо, как будто никто их не предупредил, что уже пора.
Подоконник был широкий. Белый, немного выщербленный у правого края.
Галина положила на него ладонь. Он был прохладным и чуть пыльным.
«Вы будете смотреть ещё варианты?» — спросил агент.
«Нет», — сказала Галина.
Застолье было на Новый год, это точно, потому что за окном стреляли хлопушки и кто-то в соседнем дворе запускал что-то шипящее и красное. Гостей было человек восемь или девять, стол стоял буквой «Г», скатерть была та, праздничная, с вышитыми по краю цветами, которую Галина гладила каждый раз по два часа.
Пахло мандаринами и духами, и ещё табаком от мужской стороны стола, и ещё чем-то жареным из кухни, где что-то подходило. В комнате было тепло, даже жарко, и кто-то сказал, что душно.
Галина встала и открыла форточку.
Оттуда сразу пошло холодом, зимним, острым, пахнущим снегом и улицей. Где-то за домами бахнуло, и сразу стало видно в небе что-то розовое.
«Галь, закрой», — сказал Виктор, не поворачиваясь. «Дует».
Она закрыла.
Даже не успела почувствовать этот воздух по-настоящему. Секунды три, наверное. Просто открыла и сразу закрыла, и все продолжали говорить, и никто ничего не заметил, и она тоже как будто не заметила, вернулась за стол, налила себе немного шампанского и улыбнулась чьей-то шутке.
Только окно потом запотело изнутри, потому что тепло ударилось о холодное стекло, и по нему потекла маленькая прозрачная полоска.
Галина точно не могла сказать, когда именно перестала петь в ванной. Это была не привычка в строгом смысле, просто иногда, пока стояла под душем или намывала голову, что-нибудь само начинало звучать изнутри, какой-нибудь мотив, не всегда с правильными словами, просто так. Она делала это всегда, сколько себя помнила, ещё в студенческом общежитии, ещё у родителей дома.
А потом перестала.
Не потому что кто-то сказал. Никто ничего не говорил. Просто в какой-то момент она поймала себя на том, что стоит под водой и молчит. Просто молчит, и кафель перед глазами, и слышно, как за стеной что-то бормочет телевизор. И она не помнила, когда последний раз пела. Неделю назад? Месяц? Год?
Она не знала.
Это было неприятное открытие, из тех, которые не болят сразу, а болят потом, когда к ним возвращаешься. Вроде замечаешь что-то маленькое, незначительное, какую-то мелочь про себя, которой больше нет.
Или которую ты сама куда-то убрала. На тумбочку. В комнату. Подальше.
Нина Георгиевна жила на третьем этаже и знала всё про всех в подъезде, но умела молчать об этом так, что её уважали даже те, кто не любил. Галина сталкивалась с ней регулярно уже лет двадцать, в лифте, на лестнице, у почтовых ящиков, и за эти двадцать лет они ни разу не поговорили по-настоящему. Просто: здрасте, как вы, нормально, спасибо, и до свидания.
В тот день Нина Георгиевна стояла в подъезде с пакетом из магазина и смотрела, как Галина спускается с коробкой.
Коробка была небольшая. Книги в ней были, и кое-что из кухни, и альбом с фотографиями, и ещё разное, что влезло. Галина несла её аккуратно, прижав к боку, чтобы не тяжело было.
Нина Георгиевна смотрела. Галина поздоровалась.
«Галина Петровна», — сказала соседка. Помолчала. — «Вы молодец».
Больше она ничего не сказала. Подхватила свой пакет и пошла к лифту, медленно, вразвалочку, как всегда. Халат у неё был в мелкий голубой цветочек, и пахло от неё хозяйственным мылом и чем-то пирожковым.
Галина постояла в подъезде ещё немного. Потом вышла на улицу.
Такси уже ждало.
До новой квартиры ехали минут двадцать, не больше. Галина сидела на заднем сиденье, коробка стояла рядом, и она придерживала её рукой, хотя водитель ехал ровно и никаких причин придерживать не было. Просто рука лежала сама.
За окном шли знакомые улицы. Вот аптека, где она покупала Виктору таблетки от давления. Вот угол, где раньше был молочный магазин, а теперь суши. Вот сквер, где они гуляли с Митей, когда тот был маленький и ещё любил просто ходить и смотреть на голубей.
Водитель радио не включал. В машине было тихо, только колёса, только асфальт.
Галина смотрела в окно и думала о том, что завтра надо купить занавески. И ещё какую-нибудь полку, потому что в коридоре не было полки, а без полки совсем неудобно. И ещё, наверное, надо позвонить Мите, он пока не знает подробностей, только то, что Света ему, скорее всего, уже рассказала.
Она думала о полке и о занавесках, и это было хорошо. Это были конкретные, настоящие вещи.
Такси остановилось у серого пятиэтажного дома с тополями.
Первый вечер был странный.
Галина поставила коробку посередине комнаты и некоторое время просто стояла. Комната была пустая: белые стены, светло-серый линолеум, одно окно с видом на двор. Никакой мебели, она должна была приехать через три дня, только матрас, который она купила заранее и попросила оставить здесь.
Было тихо. Не такая тишина, как дома, когда Виктор спал и телевизор наконец умолкал. Другая. Незнакомая. Чужой тишины Галина боялась больше всего, она это знала про себя заранее.
Она поставила чайник на пол, единственное место, где была розетка поблизости. Чайник был электрический, новый, она купила его специально. Подождала, пока закипит. Налила кипятка в кружку, бросила пакетик, и чай стал пахнуть в этой пустой комнате непривычно сильно, как будто других запахов не было и этот заполнил всё пространство сразу.
Она села на матрас и взяла кружку двумя руками.
Стены были очень белые. В углу, под потолком, было маленькое пятнышко, след от чего-то давнего, круглое такое, бледно-коричневое. Галина смотрела на него и пила чай, и думала, что прежние жильцы, скорее всего, даже не замечали этого пятна.
Страшно не было. Но и хорошо тоже не было.
Было просто тихо, и кружка грела ладони, и где-то во дворе кто-то запирал машину, и пиликнула сигнализация, два звука, коротких, и опять тишина.
Галина допила чай. Легла на матрас. Закуталась в куртку, потому что одеяло ещё не привезли.
Спать она не стала. Просто лежала и смотрела в потолок, где было то самое пятно, и за окном начинало светать, сначала едва-едва, потом чуть сильнее, и постепенно стены из белых стали почти голубыми, и пятно в углу стало почти незаметным.
Где-то в соседней квартире хлопнула дверь. Кто-то пошёл на работу. Шаги простучали по лестнице и затихли.
Галина подумала, что надо всё-таки поспать хотя бы немного. Закрыла глаза.
Цветочный магазин на новой улице был другой, не тот, что у аптеки, но похожий: то же влажное тепло у входа, те же полки с горшками, те же запахи земли и зелёного, живого. Галина вошла и остановилась у порога, пока глаза привыкали к полутьме.
Продавщица была молодая, лет двадцати пяти, сидела за стойкой и что-то печатала в телефоне. Подняла голову, кивнула.
Галина прошла мимо фикусов и пальм, мимо суккулентов в маленьких горшочках, мимо фиолетовых фиалок рядами, и остановилась там, где стояла герань. Красная, в тёмном глиняном горшке. Не та, конечно. Но такая же. Листья плотные, чуть шершавые, земля чуть поблёскивает.
Галина взяла горшок. Он был тяжелее, чем она ожидала.
«Вам завернуть?» — спросила продавщица.
«Нет», — сказала Галина. — «Я так донесу».
Она несла её осторожно, чуть отставив руку, чтобы земля не сыпалась. Народу на улице было немного, утро буднего дня, только пенсионеры да несколько человек с кофе на ходу. Тополя во дворе стояли уже почти голые, и листья лежали мокрым ковром у скамейки, где раньше сидели те две старушки.
Галина поднялась на четвёртый этаж, открыла дверь. Прошла в комнату.
Мебель уже привезли: стол, два стула, кровать, шкаф. Полка в коридоре тоже была, она купила её на третий день, узкую, деревянную, как раз под размер. Занавески она выбрала белые, с мелким рисунком, не очень плотные, чтобы свет шёл.
Она поставила герань на подоконник. В правый угол, чтобы побольше солнца.
Горшок встал на место с лёгким стуком. Красный на белом. Галина отступила на шаг и посмотрела.
Хорошо стоит.
Она открыла форточку.
Воздух пришёл сразу, осенний, чистый, с запахом мокрых листьев и чего-то далёкого, костровного. Занавески чуть качнулись. Герань не шелохнулась.
Галина стояла у окна и дышала.
Ни у кого не спрашивала. Не объясняла. Просто стояла и дышала, и воздух был холодноватый и пах улицей, и где-то внизу двое разговаривали о чём-то обыкновенном, и слова долетали неразборчиво, только голоса.
Форточка была открыта.
Галина не торопилась её закрывать.