Лариса вытерла руки о застиранное вафельное полотенце и в третий раз за последние десять минут обновила страницу городского форума, где в разделе «Отдам даром» с самого утра висело объявление, от которого у неё сладко заныло где-то под ложечкой
Отдают целый пакет вещей, размер как раз подходящий для её младшей, Алинки, которая из всего выросла и теперь щеголяла в коротких джинсах.
Объявление было коротким, написанным без лишних подробностей. Лариса, прикинув район — новый жилой комплекс на другом конце города, где селились те, у кого денег куры не клюют, — мысленно уже перебирала эти вещи, представляя, как Алинка наконец-то получит нормальное пальтишко, а не ту куцую куртёнку, которую Лариса в прошлом году ухватила на распродаже и которая едва прикрывала поясницу.
Муж её, Валера, лежал на диване перед телевизором, потому что сегодня была суббота и он, как любой нормальный мужик, имел полное право расслабиться после рабочей недели. Лариса, шуганув старших, чтобы не лезли под ноги, принялась одевать Алинку, потому что оставить детей было не с кем. Валера бы на такое предложение послал жену далеко.
— Ты куда попёрлась-то? — Валера приподнялся на локте, когда Лариса, уже натянув на Алинку шапку, крикнула пацанам, чтобы собирались, и начала застёгивать собственную болоньевую куртку, из которой торчал синтепон на манжетах. — Сидела бы дома, выходной же.
— Сидела бы, ага, — Лариса даже не обернулась, поправляя шарф. — Алинке носить нечего. Ты вообще видел, в чём она в сад ходит? Там одна мамашка на форуме мешок вещей отдает, на девочку семи лет. Я первая откликнулась. Сейчас сгоняем, заберём.
— Так позвони, пусть привезут, если отдают-то, — Валера потянулся за пультом, явно не понимая, зачем куда-то тащиться с тремя детьми ради какой-то сумки с обносками.
— Ага, конечно, привезут, — фыркнула Лариса, уже открывая дверь и пропуская вперёд Димку и Виталика, которые тут же начали пихаться на лестничной клетке. — Кто мне что повезёт? Там, небось, такие живут, что лишний раз пальцем не шевельнут. Ладно, всё, мы пошли. Суп в холодильнике, разогрей себе.
До нового жилого комплекса добирались почти час. Сначала на битком набитом автобусе, где Алинка сразу захныкала и попросилась на ручки, а Лариса рявкнула на неё, потом пешком через дворы, мимо высоченных башен из стекла и бетона, с подземными паркингами и закрытыми детскими площадками.
Лариса, оглядывая всё это великолепие, всё сильнее заводилась. Понятно, почему эта баба отдаёт вещи. У неё их, небось, целый шкаф, купленных на деньги мужа, который где-нибудь в нефтяной компании ворует миллионами, пока они с Валерой вкалывают за копейки.
Старшие мальчишки бежали вперёд, толкаясь и гогоча. Лариса шикала на них, а про себя всё прокручивала, как сейчас войдёт, посмотрит на эту дамочку, вежливо улыбнётся, скажет спасибо. Хотя благодарить сложно при мысли, что одним всё, а другим ничего.
Нужный подъезд нашёлся не сразу. Номера на домах висели под козырьком, и Лариса минут пять крутила головой, пока Димка не ткнул пальцем в стеклянные двери, за которыми виднелся холл с кожаными диванами и огромной пальмой в кадке. Лариса, хмыкнув, дёрнула ручку, ожидая, что дверь окажется заперта и придётся тыкать в домофон, но дверь неожиданно подалась, и они всей гурьбой ввалились внутрь, где пахло дорогим освежителем и полированным деревом. Консьержка в стеклянной будке подняла голову и уставилась на них так, будто они пришли просить милостыню.
— Вы к кому? — спросила она тоном, от которого Ларисе сразу захотелось ответить что-нибудь грубое. Но она сдержалась, процедила номер квартиры, добавив, что они по объявлению. Консьержка кивнула нехотя и уткнулась в телефон. А Лариса, подгоняя мальчишек, уже заходила в лифт, где стены были зеркальными и чистые, без единой царапины. Алинка сразу потянулась грязной варежкой к отражению, оставляя мокрый след.
— Убери руки! — шикнула Лариса, одёргивая дочь, и тут лифт остановился.
Двери разъехались, открывая длинный коридор с двумя дверями по обе стороны. Лариса, сверившись с записанным на клочке бумаги номером, уверенно направилась к левой — высоченной, металлической, с глазком на уровне её глаз и золочёной табличкой, на которой значились цифры. Она нажала на звонок, и внутри что-то мелодично пропищало, а потом за дверью зашлёпали шаги, лёгкие, почти неслышные.
Дверь открылась ровно настолько, чтобы в проёме показалась женщина. Лариса, окинув её быстрым, оценивающим взглядом, моментально составила в голове полный портрет. Примерно её возраста, может, чуть моложе, но ухоженная, холёная. Каждая ресница на своём месте, волосы блестящие, собраны в какой-то сложный пучок на затылке, из которого ни один волосок не выбивался, лицо гладкое, будто его утюгом прогладили. Одета в светлый домашний костюм, а не в старые треники с вытянутыми коленками, в каких Лариса сама ходила дома. И даже тапочки у дамочки были белые, пушистые, как у какой-нибудь блогерши из инстаграма. За её спиной маячила девочка чуть старше Алинки, тоже чистенькая, с аккуратными косичками, в платье, которое стоило, наверное, половину Ларисиной зарплаты, и смотрела на них круглыми, чуть испуганными глазами.
— Здрасьте, это я, по объявлению, — Лариса шагнула вперёд, ожидая, что женщина сейчас отступит в глубь прихожей, приглашая войти, и можно будет спокойно раздеться, перевести дух и посмотреть вещи. Но хозяйка квартиры не шелохнулась, продолжая стоять в дверях, как вкопанная. На её лице появилось выражение, которое Лариса хорошо знала — такое, немного брезгливое, с лёгкой примесью испуга, с каким обычно смотрят на бродячих собак, забежавших в чистый подъезд.
— Добрый день, — голос у неё оказался высокий, холодный, и она не улыбнулась, только губы чуть дрогнули, обозначая какое-то подобие вежливости. — Сейчас, минуту.
Она исчезла за дверью и вернулась через несколько секунд с большой клетчатой сумкой в руках — из тех, что продают на рынке за триста рублей, огромной, набитой под завязку. Лариса сразу отметила, что сумка старая, потёртая. Хозяйка перехватила её поудобнее, приподняла и, шагнув вперёд, переставила через порог. Не подала в руки, а именно поставила на бетонный пол лестничной площадки, рядом с Ларисиными ботинками, из которых уже натекла лужица от растаявшего снега.
— Вот, здесь всё, — сказала она всё тем же бесцветным голосом. Лариса заметила, как она чуть подалась назад, будто боялась, что кто-то из детей ненароком коснётся её. — Вещи на девочку семи лет. Там платья, кофты, брюки. Всё целое. Ношеное, но в хорошем состоянии.
Лариса уставилась на сумку, стоящую у её ног, потом перевела взгляд на женщину, которая уже положила руку на дверную ручку, явно собираясь попрощаться. А дети за её спиной переминались с ноги на ногу. Алинка захныкала, что ей холодно, а старшие начали перешёптываться. Лариса вдруг отчётливо осознала всю унизительность этой ситуации: они тащились через весь город по морозу, она специально нарядила детей в самое приличное, что у них было, хотя приличного-то и не имелось толком, а эта чистенькая фря даже не соизволила их в прихожую пустить. Просто выставила сумку за порог, как будто вынесла мусор, и теперь стоит, поджав губки, и ждёт, когда они исчезнут.
— Погодите, — Лариса не двинулась с места, скрестила руки на груди и наклонила голову набок, разглядывая сумку. — А что там конкретно? Я бы хотела открыть и посмотреть.
— Зачем? — женщина чуть нахмурилась, на лбу у неё прорезалась тонкая морщинка. — Я же сказала, что вещи на девочку семь лет. Всё постирано, сложено. Вам нет нужды прямо сейчас это разбирать.
— Ну как это зачем? — Лариса повысила голос и почувствовала, как Димка сзади притих, а Виталик перестал шушукаться. — Я хочу видеть, что там, понимаете? Я, может, не все вещи возьму, мне выбрать надо. Мне не к спеху, я подожду. И дети у меня замёрзли, они же на лестнице стоят, как сироты. Вы хотя бы в прихожую пустите, что мы, заразные, что ли?
Женщина перевела взгляд на мальчишек, на Алинку, которая уже откровенно хныкала, и её лицо на мгновение дрогнуло. Но не от сочувствия, а скорее от лёгкого испуга, что сейчас вся эта шумная компания ввалится в её стерильную квартиру и начнёт трогать стены грязными руками. Она покачала головой — так, знаете, чуть-чуть, едва заметно, словно отгоняла назойливую муху.
— Извините, но я не могу вас впустить, — проговорила она, и в голосе не было ни капли сожаления. — У меня дома маленький ребёнок, я не хочу, чтобы посторонние люди ходили по квартире. Вы можете взять сумку и дома спокойно всё посмотреть. Если что-то не подойдёт просто выбросите.
— Посторонние люди? — Лариса аж задохнулась, чувствуя, как щёки начинают пылать. Она сжала кулаки в карманах куртки, чтобы не начать размахивать руками. — Я к вам по объявлению пришла, вы меня позвали, понимаете? Вы сами написали, чтобы я приехала. Я с тремя детьми через полгорода тащилась. А вы меня даже в коридор не пускаете, как собачонку, на порог выставили и дверь норовите захлопнуть! А то, что у меня дети мёрзнут, вас не волнует? А то, что я беременная и мне присесть надо, — она, конечно, соврала про беременность, но в запале ей казалось, что это добавит весомости её словам, — вас это тоже не колышет?
Женщина побледнела. Вернее, не побледнела, а как-то стала ещё белее, ещё глаже, будто гипсовая маска. Она не отступила, не распахнула дверь, а продолжала стоять в проёме, блокируя вход своим телом.
— Я не обязана пускать в свой дом незнакомых людей, — отчеканила она. — Я отдаю вещи бесплатно, я не требую благодарности, но и не обязана предоставлять примерочную. Если вас что-то не устраивает, оставьте сумку здесь и уходите. Мне без разницы, заберёте вы это или нет.
Она уже почти закрыла дверь, но Лариса, сделав шаг вперёд, придержала её рукой. Не толкнула, не ударила, просто выставила ладонь. Женщина на той стороне вздрогнула, а её дочка, выглядывавшая из-за маминой спины, испуганно пискнула.
— Вы вообще кто такая, чтобы так с людьми разговаривать? — Лариса почти не кричала и сверлила хозяйку взглядом, пытаясь зацепить хоть что-то, хоть какую-то зацепку, которая заставила бы эту цацу выйти из себя. — Принцесса местного разлива? Думаете, если у вас муж хорошо зарабатывает и дом навороченный, так вам всё позволено? Да вы без понятия, что такое жизнь, понятно вам? Вы бы хоть на людей посмотрели нормально, а не выставляли их за дверь, как побирушек!
— Я вас не оскорбляла, — проговорила женщина, и на её лице не было ни злости, ни страха, только всё та же маска с лёгким оттенком презрения. — И попрошу вас не кричать на меня. Заберите сумку, и до свидания.
— Сама ты до свидания! — Лариса всё же повысила голос, и эхо заметалось по бетонным стенам подъезда. — Нет уж, давай поговорим, раз ты такая гордая! Что в сумке-то? Нормальное что-то или обноски, которые стыдно на помойку вынести? Ты мне тут зубы не заговаривай, я хочу посмотреть прямо сейчас. А если там дрянь какая-нибудь, которую только на тряпки пускать, так я это здесь и оставлю, зачем мне чужой мусор тащить?
Женщина, которую, как выяснилось позже, звали Марианна — хотя Лариса в тот момент этого ещё не знала и знать не хотела, потому что в её голове эта женщина навсегда осталась просто Прынцессой, — поджала губы так, что они превратились в тонкую нитку, и смерила Ларису взглядом, в котором теперь ясно читалось отвращение пополам с брезгливостью, как будто перед ней стояла не женщина с детьми, а внезапно заговорившая куча грязного снега.
— В сумке детские вещи, — сказала она медленно, растягивая слова, будто разговаривала с умственно отсталой. — Платья, кофты, джинсы. Фирменные, между прочим. Моя дочь из них выросла, и я решила отдать их тем, кому они нужны. Если вам не нужно, то оставьте, я передам в благотворительный фонд.
— Ах, в благотворительный фонд! — Лариса всплеснула руками, и Виталик, стоявший позади, прыснул от смеха, потому что мама выглядела точь-в-точь как в их любимом мультике про старуху Шапокляк. — Скажите, какая филантропка нашлась! Да вы просто избавляетесь от хлама, а совесть свою успокаиваете! Фирменные, говорит! А ну покажи, дай погляжу на твою фирму!
Она резко наклонилась и дёрнула молнию сумки. Та разъехалась с треском, и Лариса, не обращая внимания на протестующий вскрик Марианны, принялась вытаскивать вещи прямо на пол лестничной клетки, одну за другой. Разворачивать их, трясти перед собой, и дети её тут же обступили, глядя на это представление с восторгом и ужасом. Первой на свет божий появилась розовая кофточка с каким-то мультяшным персонажем. Лариса сразу увидела бирку, но сделала вид, что не заметила. Кофточка была хороша, как и джинсы, что Лариса вытащила следом. Все вещи были отменного качества и почти новые. Но Лариса искала недостатки. Наконец она увидела пятнышко на белой окантовке толстовке и повернув это пятно к свету, торжествующе ткнула в него пальцем.
— Это вот фирменное? — заорала она на весь подъезд, и в конце коридора скрипнула чья-то дверь, потому что соседи уже прислушивались к скандалу. — Это вот за этим я через весь город тащилась? Да я в секонд-хенде лучше вещи беру и то новее выглядят! Вы бы ещё трусы свои старые в сумку положили, чего уж мелочиться!
Марианна стояла в дверях и лицо её наконец-то потеряло свою фарфоровую неподвижность. На щеках выступили красные пятна, ноздри раздувались, и она, шагнув вперёд, впервые за всё время повысила голос:
— Прекратите сейчас же! Вы что себе позволяете? Это мой дом и я вызываю охрану, если вы немедленно не уберётесь! Берите своих детей и проваливайте, пока я полицию не вызвала!
— Ой, полицию она вызовет! — Лариса расхохоталась, уперев руки в бока и чувствуя, как адреналин бурлит в крови. — Вызывай, давай, пусть менты посмотрят, какие тут благотворительницы живут, которые детей в дом не пускают и тряпьё рваное за добро выдают! Да я весь твой подъезд сейчас обойду, в каждую дверь постучу, расскажу, что ты за человек! И адрес твой везде напишу, на всех форумах, в каждом чате. Пусть знают, что ты брезгуешь людей в дом пустить и обноски свои вонючие раздаешь с барского плеча!
Она наклонилась, сгребла вещи обратно в сумку, застегнула молнию и, подхватив сумку под мышку, круто развернулась на каблуках. Вернее, на стоптанных подошвах своих зимних сапог, которые давно просили замены. Бросила через плечо последнее, самое ядовитое, что пришло ей в голову: «Смотри, принцесса, не подавись своей короной. Жизнь длинная и неизвестно, кто кому в ноги кланяться будет».
Дверь позади захлопнулась.
Лариса тяжело дыша, ждала лифта, и в голове у неё билась одна мысль, сверлящая, как зубная боль: ну почему, почему одним всё, а другим вечно приходится унижаться и выпрашивать? Почему эта чистенькая курица, которая в жизни, наверное, ни дня не работала, может позволить себе смотреть на неё, Ларису, мать троих детей, как на пустое место? И от этой несправедливости хотелось вернуться и колотить кулаками в эту металлическую дверь, пока руки не отсохнут. Но рядом были дети, и Алинка дёргала её за рукав, и лифт наконец приехал. Лариса, пихнув туда мальчишек, зашла сама, сжимая в руках клетчатую сумку, от которой пахло кондиционером для белья.
Дома, когда они добрались обратно — тем же битком набитым автобусом, где мальчишки успели подраться из-за места у окна, — Лариса швырнула сумку в прихожей и, не раздеваясь, рухнула на табуретку, переводя дыхание. Валера, к тому времени уже переместившийся с дивана на кухню и сваривший себе пельменей, жевал, чавкая, и поглядывал на неё с лёгким недоумением.
— Ну чё, нормально сгоняли? — спросил он с набитым ртом.
Лариса, глядя на его довольную, лоснящуюся от пельменного жира физиономию, вдруг почувствовала такую усталость, что не было сил даже заорать на него.
— Нормально, — сказала она глухо, стаскивая шапку и швыряя её на тумбочку. — Нормальнее некуда. Сейчас разберу вещи.
Она подтащила сумку к столу, расстегнула молнию и принялась выкладывать содержимое на клеёнку. Ту самую розовую кофту, джинсы, толстовку и даже курточку. Валера, дожевав пельмень, заглянул через её плечо и присвистнул.
— Ого! — восхитился он, ковыряясь пальцем в зубах. — Это новые, что ли?
— Не новые, — Лариса скривилась так, будто съела лимон, — прикинь, эта дура меня даже в коридор не пустила, представляешь? Я к ней приехала с детьми, мороз на улице, а она, значит, сумку мне через порог, как будто я прокажённая какая-то. Сказала, что ей посторонние в квартире не нужны, потому что у неё там ребёнок. У неё, видите ли, ребёнок, а у меня щенки. Тварь, короче.
— Ну так, зачем взяла вещи? — резонно спросил Валера.
Лариса не отвечала, она перебирала содержимое сумки, и с каждой новой вынутой из сумки фирменной вещью в ней закипала ярость, требующая выхода. Она отшвырнула в сторону рубашку с монограммой на воротнике и, пододвинув к себе телефон, открыла форум, с которого всё началось.
Объявление всё ещё висело в разделе. Лариса, недолго думая, нажала «ответить» и быстро, путаясь в буквах от спешки, набрала длинное, яростное сообщение, в котором подробно, не стесняясь в выражениях, описала, как именно хозяйка принимает гостей. «Девочки, милые, — заканчивалось сообщение, — не тратьте время и нервы, не ездите к этой фифе, только испортите себе настроение. Адрес вот, записывайте, чтобы случайно не нарваться».
Она перечитала написанное, и на мгновение внутри что-то кольнуло. Может, слишком резко, может, не надо было адрес публиковать. Но воспоминание о том, как эта холёная сте.рва смотрела на неё сверху вниз, как шарахнулась назад, как отказалась пустить их хотя бы в прихожую, — это воспоминание перекрыло все сомнения, и Лариса решительно нажала «отправить». Потом, подумав, она скопировала сообщение и вставила его в ещё три городских чата, где сидели такие же, как она, мамочки, ищущие, где бы урвать бесплатные вещи, коляски, игрушки, и в каждом чате повторила тот же текст, с адресом, с именем, с подробным описанием того, как их встретили.
Телефон почти сразу завибрировал от уведомлений. В чатах начали отвечать, кто-то возмущался, кто-то писал «спасибо, что предупредили», кто-то добавлял, что и сам сталкивался с такими вот благотворительницами, которые отдают хлам с видом королевской милости. Лариса, читая эти сообщения, чувствовала, как напряжение понемногу отпускает, уступая место мрачному, почти торжествующему удовлетворению.
Вечером, когда детей уложили и в квартире стало тихо, Лариса ещё раз заглянула в телефон — и увидела личное сообщение от Марианны, пришедшее на форум. Сообщение было коротким, на удивление спокойным, без истерики и без оскорблений: «Вы не имели права публиковать мой адрес. Уберите это, иначе я обращусь к администратору сайта и в полицию». Лариса хмыкнула, перечитала сообщение дважды и, не удостоив его ответом, удалила. А потом, подумав ещё немного, забанила отправителя, чтобы больше не видеть её имени в своём ящике.
А через два дня всё закрутилось совершенно неожиданным образом — сначала с Ларисой связалась модератор форума, сухо поинтересовалась, подтверждает ли она свои обвинения, и предупредила, что публикация личных данных без согласия владельца является нарушением правил ресурса и может повлечь блокировку аккаунта. А затем, буквально через несколько часов, в дверь Ларисиной квартиры позвонил участковый, который мялся на пороге и явно чувствовал себя неловко. Он сказал, что поступило заявление от гражданки Радченко Марианны Викторовны, которая обвиняет Ларису в распространении конфиденциальной информации и причинении морального вреда, и что теперь будет проводиться проверка. Лариса, выслушав его, сперва опешила, а потом расхохоталась.
— Моральный вред? — Лариса упёрла руки в бока и оглянулась на выглядывающего из комнаты Валеру, который на всякий случай не вмешивался, потому что с представителями власти предпочитал дел не иметь. — Это я-то ей моральный вред причинила? А то, что она меня с тремя детьми на мороз выставила, это ничего? Это не моральный вред? Вы бы ещё штраф мне выписали за то, что я к ней вообще приехала и осмелилась её драгоценное время потратить!
Участковый что-то бубнил про закон о персональных данных, про то, что адрес — это личная информация, и что за её распространение действительно может наступить ответственность. Лариса уже не слушала, потому что в голове её зрела новая, ещё более яростная волна, и когда участковый наконец ушёл, оставив какую-то бумажку с номером обращения, она схватила телефон и написала ещё одно сообщение в чат. Теперь уже не просто предупреждение, а целую обличительную речь, в которой живописала всё заново, добавив, что эта Марианна настолько обнаглела, что ещё и участкового на неё наслала, чтобы совсем добить бедную многодетную мать.
Чат взорвался. Одни поддерживали Ларису, другие осуждали за публикацию адреса, третьи вообще предлагали собраться и устроить очную ставку с этой фифой прямо в подъезде. Лариса, читая всё это, чувствовала себя героиней какого-то дешёвого ток-шоу, но остановиться уже не могла. Механизм был запущен, и колёса крутились всё быстрее.
А через два дня снова пришел участковый. Он талдычил свое:
— Вы не имели права публиковать её без согласия владелицы, независимо от того, как она с вами обошлась. То, что вы считаете хамством, — это вопрос воспитания, а то, что совершили вы, — это административное правонарушение. Статья 13.11 КоАП, нарушение порядка обработки персональных данных. Для физических лиц — штраф.
— Штраф?! — Лариса упёрла руки в боки и расхохоталась так громко, что в коридор выглянул Валера, который до этого момента благоразумно не вмешивался, но теперь стоял в проёме с бутылкой пива в руке и хлопал глазами. — Вы мне штраф выписывать собрались за то, что я правду людям рассказала? За то, что предупредила других мамочек, чтобы они не тратили время на эту хамку? Да вы с ума сошли! Пусть она мне сначала моральный ущерб возместит за то, что я с детьми на лестнице мёрзла, как побирушка! Я, может, тоже заявление напишу за унижение чести и достоинства!
— Это ваше право, — спокойно ответил участковый и протянул ей бланк, на котором мелким шрифтом было напечатано постановление о наложении административного штрафа. — Можете обжаловать в течение десяти дней. Сумма три тысячи рублей. Квитанцию оплатите в любом банке. А насчёт вашего заявления — можете подать его в отделении. Но имейте в виду: в случае, если гражданка Радченко подаст на вас ещё и в суд за клевету и причинение морального вреда, сумма может быть значительно выше. Я бы на вашем месте удалил те сообщения.
Лариса выхватила бланк из его рук, пробежала глазами по строчкам, увидела свою фамилию, номер статьи и сумму три тысячи рублей. Кровь бросилась ей в лицо так, что щёки запылали огнём, а перед глазами поплыли красные круги. Она скомкала бумажку в кулаке и замахнулась было, чтобы швырнуть её в лицо участковому, но, сцепив зубы, опустила руку.
— Хорошо, — процедила она, чувствуя, как от злости дрожит голос. — Хорошо, я оплачу ваш штраф, не обеднею. Только знайте: я всё равно считаю себя правой. Я и сейчас считаю, и завтра буду считать, и через год. Потому что нельзя так с людьми. Нельзя выставлять человека за порог, как собаку, и думать, что тебе это с рук сойдёт. А она — она мне ещё ответит, попомните моё слово. Не по закону, так по-другому. Жизнь длинная, посмотрим ещё, кто кому в пояс кланяться будет.
Участковый молча кивнул, поправил фуражку и зашагал вниз по лестнице. Лариса захлопнула дверь, привалилась к ней спиной и развернула скомканный бланк. Три тысячи. Три тысячи рублей за то, что она сказала правду.
— Ну чё там? — подал голос Валера из коридора, и Лариса, переведя на него взгляд, увидела, что он всё ещё держит бутылку пива.
— Ничего, — ответила она.— Ничего такого, с чем бы я не справилась. Иди давай, смотри свой футбол, сама разберусь.
Вечером того же дня, когда дети были уложены, а Валера опять ушёл пить, она села за кухонный стол, пододвинула к себе телефон и открыла тот самый чат, из которого начался весь сыр-бор. Её сообщения кто-то уже почистил — видимо, модератор, после запроса от Марианны, — но Ларису это не остановило. Она зашла в другой чат, в третий, потом зарегистрировалась на ещё одном городском форуме, где её пока никто не знал, и там, уже без упоминания точного адреса, но с подробным описанием дома, этажа, цвета двери и имени хозяйки, написала новый пост.
«Девочки, предупреждаю вас, потому что сама обожглась. Есть такая Марианна, живёт в новом комплексе, таком, знаете, где подъезды как музеи. Отдаёт вещи на девочку семи лет. Не ведитесь. Я приехала к ней с тремя детьми, она меня на порог не пустила, выставила сумку прямо на лестницу, даже не дала посмотреть. А когда я возмутилась, она на меня же ещё и в полицию заявила, и мне выписали штраф. Так что делайте выводы, дорогие мои, кто есть кто. Я своё предупреждение сделала, а вы уж сами думайте, ехать к ней или нет. Но я бы не советовала. Берегите нервы».
Она нажала «отправить» и откинулась на спинку стула, и впервые за несколько дней на душе у неё стало спокойно и правильно. Так, как должно быть, когда справедливость восстановлена, и зло наказано. Правда вышла наружу, и все теперь знают, кто эта Марианна на самом деле, и никакие штрафы этого не изменят, и никакие участковые не заставят её, Ларису, молчать и кланяться тем, кто считает себя выше других. Она была права, она знала это, и этого знания у неё не мог отнять никто.