Книга первая. Взгляд с башни
Он наблюдал за ней уже три луны.
Каждую ночь Люциан, Князь Тьмы, Повелитель Бездны, чьё имя заставляло дрожать королей, поднимался на самую высокую башню своего замка и смотрел туда, где в долине горел одинокий огонёк. Там, в ветхой хижине, окружённой сушёными травами, чёрными свечами и старыми гримуарами, жила она.
Ведьма. Её звали Мирослава.
Люциан не знал, когда это случилось. Когда холодный, выжженный камень его сердца дал первую трещину. Может быть, в ту ночь, когда она танцевала при луне босиком по росе, распустив длинные русые волосы, и её смех разбудил эхо в горах, переполошив спящих птиц. Может быть, в ту, когда она лечила раненого волка, шепча ему что-то на ухо, и огромный хищник положил голову ей на колени, закрыв глаза и зарычав от удовольствия. Может быть, в ту, когда она сидела на пороге и читала вслух старые баллады одна, в пустоте, но голос её был таким чистым, что Люциану казалось: она поёт не для себя. Она поёт для него.
Он не знал. Но каждую ночь он возвращался на башню.
Он был красив той страшной красотой, которая не обещает ничего доброго. Высокий, почти два метра, широкоплечий, с мощной грудью и руками, которые могли разорвать цепь одним движением. Длинные чёрные волосы падали на плечи тяжёлыми прядями, такими тёмными, что в них тонул даже лунный свет. И глаза. Глаза цвета глубокого океана, синие, холодные, но такие глубокие, что, если смотреть в них слишком долго, можно было утонуть.
Он был Князем Тьмы. И он боялся.
«Я принесу ей только погибель», шептал он себе, сжимая каменные перила так, что крошка сыпалась вниз. «Моё прикосновение жжёт. Моя любовь это проклятие. Я не для живой. Я для тьмы, для холода, для вечности, в которой нет места таким, как она».
Он видел, как к её дому приходили деревенские парни. Приносили цветы, приглашали на летние праздники, предлагали помощь по хозяйству. И каждый раз Мирослава вежливо отказывала. Она была одна. Всегда одна. Никто не оставался в её доме дольше, чем на час. Никто не согревал её постель.
«Ей нужен кто-то живой», убеждал он себя, глядя, как она тушит свечу. «Тот, кто может подарить ей детей, солнце, обычное человеческое тепло. А не исчадие тьмы, от одного взгляда которого вянут цветы».
Он не знал, что по ночам Мирослава выходила на крыльцо и смотрела в сторону замка на скале. Она не видела его слишком далеко, слишком высоко. Но чувствовала. Тяжёлый, горячий взгляд, от которого у неё кружилась голова и теплело в груди.
«Кто ты?» шептала она в пустоту. «Почему не покажешься? Почему просто смотришь?»
Ветер не отвечал. Только листья шуршали под ногами.
Однажды она решилась на отчаянный шаг, поднялась на холм, чтобы разглядеть замок. Но ворота были закрыты, мост поднят, и ни одна душа не вышла к ней. Только вороны каркали где-то в вышине.
Люциан видел её со стены. Стоял как каменный, сжимая в руке меч, который никогда не обнажал перед ней. Сердце, то, что осталось от сердца, колотилось где-то в горле.
«Спустись, подойди, скажи, покажи себя», шептала ему интуиция.
«Нет, отвечал холодный разум. Ты погубишь её».
Он развернулся и ушёл в глубину замка, а Мирослава простояла у ворот ещё час, надеясь на чудо.
Чуда не случилось.
Она вернулась домой и впервые за многие годы заплакала.
«Глупая ведьма», сказала она себе, вытирая слёзы рукавом. «Влюбилась в тень. В призрака. В того, кого даже не видела».
Она не знала, что Люциан слышал каждое её слово через магическое зеркало. И что той ночью он не сомкнул глаз.
Глава вторая. Охота
Однажды случилось то, чего Люциан боялся больше всего на свете.
Охотники на ведьм выследили Мирославу.
Они пришли не одни. Их было двенадцать. Двенадцать мужчин в чёрных плащах с серебряными кинжалами и амулетами на шеях. Старшего звали Кассиан, бывший инквизитор, который сжёг уже два десятка ведьм и ни разу не промахнулся.
Они окружили хижину на рассвете, когда Мирослава спала после долгого ритуала.
Первый кинжал влетел в окно и вонзился в стену в двух дюймах от её головы.
Она проснулась мгновенно. Схватила свой посох, накинула плащ, выскочила на крыльцо.
«Именем Светлого Престола, ведьма», прогремел Кассиан. «Ты приговорена к сожжению».
Мирослава окинула их взглядом. Двенадцать против одной. Плохие шансы, но не безнадёжные.
«Вы не знаете, с кем связались», сказала она спокойно.
«С мерзостью», усмехнулся Кассиан. «С тварью, которая продала душу дьяволу».
«Душа моя принадлежит только мне», ответила Мирослава. «А ваша вашим трусости и глупости».
Она взмахнула посохом, и вокруг дома взметнулось пламя. Не настоящее, а ведьмино, сине-зелёное, обжигающее только тех, кто пришёл с ненавистью.
Охотники отшатнулись, двое закричали, когда огонь лизнул их плащи. Но Кассиан был опытен. Он выхватил амулет и выкрикнул заклинание нейтрализации. Щит Мирославы дрогнул, потрескался.
«Сопротивление бесполезно», бросил Кассиан. «Отдайся, и смерть будет быстрой».
Она не ответила. Она сражалась.
Молнии, ветер, камни, поднятые с земли, всё пошло в ход. Двое охотников упали, не в силах подняться. Ещё один лишился сознания, когда его отбросило невидимой волной. Но их было слишком много.
Кассиан подобрался вплотную. Его кинжал сверкнул на солнце и полоснул Мирославу по плечу.
Она вскрикнула. Выронила посох. Кровь залила рукав.
«Последний раз, ведьма», Кассиан занёс клинок над её сердцем.
В этот миг солнце затянуло тучами.
Такими чёрными, что день превратился в ночь. Такими густыми, что охотники подняли головы и замерли. Такими живыми, что они, казалось, дышали и двигались по чьей-то воле.
Из тени леса вышел ОН.
Глава третья. Явление
Люциан спускался с холма медленно, как будто никуда не спешил. Но каждый его шаг отдавался в земле глухим ударом. Бух, бух, бух.
Он был огромен. Выше любого из охотников на голову, плечи как брёвна, руки как ветви старого дуба. Длинные чёрные волосы развевались на ветру, закрывая половину лица. Но вторая половина, с высокими скулами, прямым носом, чёткой линией подбородка, была прекрасна той страшной красотой, от которой хочется одновременно бежать и падать на колени.
Он был одет в чёрный плащ из ткани, которая не отражала свет, а поглощала его. Под плащом кожаная куртка без рукавов, открывающая мощные, рельефные руки. На груди серебряная цепь с кулоном в виде волчьей головы.
Но самое страшное и прекрасное были его глаза.
Синие. Глубокие. Холодные, как северное море, и горячие, как лава, одновременно. Они смотрели сквозь охотников, сквозь дым, сквозь время.
Охотники попятились. Даже Кассиан, видавший виды, сделал шаг назад.
«Кто ты?» выдохнул он, поднимая амулет.
Люциан не ответил. Он перевёл взгляд на Мирославу, на её окровавленное плечо, на бледное лицо, на губы, которые дрожали от боли.
В его глазах что-то вспыхнуло.
«Уйдите», сказал он тихо. Голос был хриплым, низким, как камнепад в горах. «И живите».
Кассиан опомнился первым. Схватил амулет обеими руками, выкрикнул очищающую молитву.
«Мы не боимся тебя, демон! Серебро и вера! Именем Света, я изгоняю тебя!»
Ничего не произошло.
Люциан даже не пошевелился. Только поднял правую руку медленно, почти лениво, и щёлкнул пальцами.
Один из охотников рухнул замертво, даже не вскрикнув.
«Это наказание», сказал Люциан. «Не убийство. Наказание за то, что подняли руку на неё».
«Мы не отступим!» закричал Кассиан, бросая кинжал. Серебряное лезвие вонзилось в плечо Люциана.
Кровь, чёрная, густая, потекла по кожаной куртке.
Люциан посмотрел на рану, потом на Кассиана. Усмехнулся.
«Ты ранил меня. Впервые за тысячу лет».
Он щёлкнул пальцами второй раз, и все оставшиеся охотники, кроме Кассиана, рухнули замертво.
«Я сохранил тебе жизнь», сказал Люциан. «Чтобы ты ушёл и рассказал другим. Эта земля под моей защитой. Эта девушка под моей защитой. Тронешь её, я приду за тобой. И не будет ни ада, ни рая, где ты спрячешься».
Кассиан побелел, как полотно. Пятился, споткнулся о камень, упал, вскочил и побежал прочь, не оглядываясь.
Охотники исчезли в лесу. Восемь тел остались лежать в траве.
Люциан повернулся к Мирославе.
Она смотрела на него широко открытыми глазами. Рука зажимала рану, кровь сочилась между пальцами. И всё же она не отступала. Не кричала. Не молила о пощаде.
Только смотрела.
«Ты ранена», сказал он, делая шаг к ней.
«Я видела тебя», прошептала она. «В снах. Ты приходил ко мне. Ты смотрел на меня. Ты… это был ты?»
Он не ответил. Просто опустился на колено, сорвал кусок своего плаща и начал перевязывать её рану. Пальцы большие, грубые, двигались удивительно нежно.
«Ты Князь Тьмы», сказала она уже не спрашивая. «Люциан. Я права?»
«Да», тихо ответил он.
«Ты убил их ради меня».
«Ты сама могла бы», он поднял на неё синие глаза. «Ты сильная ведьма. Но я не хотел, чтобы ты пачкала руки».
«Почему?»
Вопрос повис в воздухе. Тяжёлый, как камень.
Люциан закончил перевязывать, поднялся во весь рост. Теперь он нависал над ней огромной тенью, но Мирослава не отступила.
«Потому что я не хочу, чтобы ты пачкала руки», повторил он глухо. «И потому что я наблюдаю за тобой три луны. И потому что…» Он замолчал, сжал челюсти так, что желваки заходили. «Всё. Хватит. Тебе не нужно больше знать».
Он развернулся, чтобы уйти.
«Нет!» Её голос, слабый, но твёрдый, остановил его. «Не смей уходить. Ты спас меня, ты обязан ответить».
Она шагнула к нему, покачнулась, ухватилась за его руку.
Кожа соприкоснулась с кожей.
И ничего не произошло.
Ни ожога. Ни холода. Ни проклятия.
Только тепло. Тёплое, живое, человеческое тепло, которое разлилось от её пальцев по его руке, по плечу, по груди, к самому сердцу.
Люциан замер.
«Ты…» выдохнул он. «Почему ты не горишь?»
«Потому что я не боюсь тебя», сказала Мирослава. «Ни капли».
Глава четвёртая. Откровение
Они простояли так целую вечность. Или минуту, никто не считал.
Люциан смотрел на её пальцы, обхватившие его запястье. Маленькие, тонкие, испачканные кровью, но живые. Тёплые. Настоящие.
«Ты не должна этого делать», сказал он хрипло. «Я приношу смерть. Там, где я ступаю, трава не растёт годами. Там, где я дышу, замерзают реки. Ты живая. Ты светлая. Ты…»
«Замолчи», перебила Мирослава.
Он удивился. Никто не смел перебивать Князя Тьмы.
«Ты спас меня», продолжила она, глядя прямо в его синие глаза. «Ты рисковал собой. Ты ранен. И всё, что ты можешь сказать, «ты не должна»? Глупец».
«Глупец», эхом повторил он. Усмехнулся.
«Ты всё это время смотрел на меня», она не отпускала его руку. «Почему не подошёл раньше? Почему прятался?»
Люциан отвернулся. Медленно, словно ему было больно смотреть на неё.
«Потому что я проклятие. Ты не должна хотеть такого, как я. Твоя жизнь свет, трава, утренняя роса. А моя тьма, кровь, вечное одиночество. У нас нет будущего, Мирослава».
«Это тебе кто сказал?» спросила она.
«Никто. Я сам знаю».
«Ты ничего не знаешь», она шагнула ещё ближе. Теперь их разделяло не больше ладони. «Ты веришь в свою тьму так же слепо, как те охотники в свой свет. А правда в том, что ты просто боишься».
«Я не боюсь ничего», прорычал он. Но в его голосе не было уверенности.
«Боишься», повторила она. «Боишься услышать «нет». Боишься, что я откажусь. Боишься, что я не захочу быть с тобой. А вдруг захочу?»
Люциан медленно повернул к ней лицо. В его синих глазах, впервые за тысячи лет, вместо тьмы загорался рассвет. Удивлённый, испуганный, детский почти.
«Ты…» его голос сорвался. «Ты не можешь хотеть такого, как я».
«А если я уже хочу?»
Тишина.
Такая густая, что слышно было, как где-то далеко падает звезда.
«Ты глупая», выдохнул он. «Очень глупая. Я сожгу твою душу».
«Не сожжёшь».
«Я превращу твою жизнь в ад».
«Уже превратил», улыбнулась Мирослава. «Тремя лунами одиночества, когда ты смотрел и не приходил. Это был ад, Люциан. Самая настоящая бездна. Но теперь ты здесь. И я не отпущу».
Она обняла его. Прижалась щекой к его груди, туда, где билось огромное, тёмное, но такое живое сердце.
Люциан стоял не дыша. Руки висели вдоль тела, как плети.
«Ты… ты не боишься меня?» прошептал он, уткнувшись носом в её волосы.
«Я боялась только одного», ответила Мирослава. «Что ты так и не подойдёшь».
И тогда он сломался.
Его огромные руки обхватили её за плечи, прижали к себе так крепко, словно он боялся, что она исчезнет. Он вдыхал запах её волос, полынь, мёд, дым от свечей, и не мог надышаться.
«Прости», прошептал он. «Прости, что заставил ждать».
«Прощаю», она подняла лицо и посмотрела на него. «Но больше не смей прятаться. Слышишь?»
«Слышу».
Он наклонился и коснулся губами её лба. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, самое нежное, на которое был способен Князь Тьмы.
Земля под их ногами, выжженная охотничьими заклинаниями, покрылась первой зелёной травой.
Глава пятая. Страсть
Он отнёс её в хижину на руках, перешагнув порог, как мужчина, который наконец вернулся домой после тысячелетнего скитания.
Мирослава не сопротивлялась. Она прижималась к его широкой груди, чувствуя жар его тела сквозь ткань рубашки. От него пахло грозой, старой смолой и чем-то диким, первобытным, от чего у неё кружилась голова.
Он опустил её на постель осторожно, как самую драгоценную вещь в мире, и замер, глядя сверху вниз.
«Ты уверена?» спросил он, и в его синих гладах плескалась буря.
Вместо ответа Мирослава взяла его за руку и прижала его ладонь к своей груди. Сквозь тонкую ткань он чувствовал биение её сердца, быстрое, как крылья птицы.
«Разве похоже, что я сомневаюсь?» прошептала она.
Люциан наклонился и поцеловал её.
Сначала нежно, почти несмело, боясь напугать, боясь, что это сон, который рассыплется от одного резкого движения. Но Мирослава ответила, притянула его ближе, запустила пальцы в его длинные чёрные волосы, и нежность исчезла, уступив место голодной, тысячу лет копившейся страсти.
Он целовал её губы, шею, ключицы, спускаясь ниже, срывая с неё одежду, как воин срывает доспехи с побеждённого врага, но не чтобы уничтожить, а чтобы открыть самое сокровенное.
Когда одежды упали на пол, Мирослава не спрятала взгляд. Она лежала перед ним открытая, уязвимая, прекрасная, и смотрела на него без страха. Князь Тьмы, перед которым трепетали целые миры, замер, поражённый её доверием.
«Ты прекрасна», выдохнул он. «Прекраснее, чем я представлял. А я представлял каждую ночь».
Он провёл ладонями по её телу, от плеч до бёдер, изучая каждый изгиб. Его пальцы, грубые и сильные, касались её удивительно нежно, словно она была сделана из самого дорогого фарфора.
Мирослава выгнулась под его руками, из её губ вырвался тихий стон. Она чувствовала, как его самообладание трещит по швам, как тяжелеет его дыхание, как напрягаются мышцы под кожей.
«Люциан», позвала она. «Я не сломаюсь. Я ведьма. Я сильнее, чем кажусь».
Он усмехнулся, и в этой усмешке, наконец, не было боли. Только желание.
«Знаю. Поэтому ты меня и пленила».
Он накрыл её своим телом, огромным, горячим, сильным, и Мирослава впервые ощутила всю тяжесть его власти не как угрозу, а как обещание. Его кожа пахла ночью и звёздами. Его губы дарили огонь. Его руки, скользящие по её животу, по груди, по внутренней стороне бёдер, заставляли её забыть, где заканчивается она и начинается он.
Они двигались в ритме, который рождался где-то глубоко, на уровне инстинктов. Мирослава вцепилась в его плечи, оставляя следы на смуглой коже, и шептала его имя снова и снова, как заклинание. Люциан стонал ей в губы, в шею, в плечо, и каждый его стон отдавался в ней дрожью.
Мир за окном исчез. Не было ни замка на скале, ни мёртвых охотников в лесу, ни прошлого, ни будущего. Были только они. Двое. Тьма и та, кто осветила её изнутри.
«Я люблю тебя», прошептала Мирослава, когда волна накрыла их с головой.
Люциан поднял голову, посмотрел на неё затуманенным взглядом и улыбнулся. Впервые за тысячи лет искренне, открыто, без тени горечи.
«Я люблю тебя сильнее, чем тьма любит свет, который её губит», сказал он. «Сильнее, чем вечность. Ты моя. Отныне и навсегда».
Она обхватила его лицо ладонями и поцеловала так, что у них обоих перехватило дыхание.
Ночь за окном расцвела тысячей звёзд, которых раньше никогда не было над этой проклятой долиной.
Эпилог. Рассвет
Они просидели на крыльце её хижины до самого утра. Уже одетые, но всё ещё прикасаясь друг к другу, как будто не могли поверить, что это реальность.
Люциан рассказывал, удивительно, как много слов накопилось в нём за тысячу лет молчания. О том, как стал Князем Тьмы, о битвах, о потерях, о том, как боялся причинить ей боль. Мирослава слушала, положив голову ему на плечо, и гладила его огромную ладонь.
«Знаешь», сказала она, когда небо начало светлеть. «Я тоже боялась».
«Чего?»
«Что ты всего лишь сон. Что проснусь, и нет ни замка, ни взгляда, ни тебя».
«Я не сон», усмехнулся Люциан. «Я самый настоящий кошмар».
«Мой любимый кошмар», поправила она.
Он посмотрел на горизонт, где первые лучи солнца пробивались сквозь тучи.
«Солнце встаёт», сказал он.
«И что?» Мирослава сжала его руку. «Останься».
«Я не могу… свет…»
«Свет тебя не тронет», сказала Мирослава. «Не сегодня. Потому что я буду рядом».
Первый луч упал на его плечо.
Ничего не произошло. Ни дыма, ни боли. Только тепло.
Люциан улыбнулся. Снова.
«Ты моё чудо», сказал он.
«А ты моя тьма», ответила Мирослава. «Но самая светлая из всех».
Над проклятой долиной, где не цвели цветы сотню лет, этой ночью распустились розы. Чёрные, как его волосы, и алые, как её сердце.
Они стояли вдвоём на пороге, а где-то над тучами занимался новый день.
И Князь Тьмы впервые за всю вечность понял. Самое страшное проклятие не его прикосновение и не его любовь. А то, что он мог прожить эту жизнь, так и не решившись подойти.
«Мирослава», сказал он тихо.
«Да?»
«Я люблю тебя. С первой ночи, как увидел. Я люблю тебя».
Она посмотрела на него, встала на цыпочки, потянулась и поцеловала прямо в губы, под солнцем, под небом, на глазах у просыпающегося леса.
«А я тебя, глупый Князь», прошептала она. «Я тебя, наверное, ещё дольше».
Они не знали, что их ждёт впереди. Войны, слёзы, новые охотники, новые испытания. Но сейчас, в это утро, в этот миг, было только двое. Тьма и Свет. Князь и ведьма. Две половинки одного целого, которые наконец нашли друг друга.
Над долиной пролетел ветер, подхватывая лепестки чёрных роз, и унёс их в небо, туда, где даже тени становятся светом.
