- Родители, ну вы даете! - Аленка сердится, все еще ходит из угла в угол, злится. - Я даже не могу поверить, что могут быть какие-то причины, чтобы вот так расправиться с учительницей. Обо мне кто подумал?
Дочь идет к себе в комнату, иду следом. Надо как-то подобрать слова, не выпулить ей все в лоб, чтобы она потом вообще ни одному мужчине верить не смогла. Стараюсь предугадать реакцию, я бы с ума сошла, если бы узнала такое о своем отце. Хотя... Я думала, что и если узнаю об измене мужа, то мое сердце разорвется на клочки, но нет. Я жива, хоть и больно дышать.
Я иду в комнату Алены. Она села на кровать ногами, коленки под подбородком. Она вроде уже и вышла из бурного подросткового периода, но иногда себя так резко ведет.
Дверь за мной закрывается тихо, но звук получается резким, как щелчок замка в тишине. В комнате пахнет резкими духами, лаком для ногтей и кислыми мармеладками.
Шторы задернуты, но сквозь щель пробивается свет, тонкий и резкий, как лезвие, и ложится на край стола, где стоят банка из-под колы, флакон с высохшим лаком, тетрадь с пометками синим и красным. На стене - постер с английской цитатой: “She believed she could, so she did”, и рядом фотография Алены с подругами, где она улыбается.
Сажусь на край кровати, на то самое место, где сидела, когда читала ей сказки, и пальцы сами впиваются в серое покрывало.
Дочка встает, начинает ходить из угла в угол, на лице такое напряжение, что страшно с ней начать разговор. Она ставит телефон на зарядку, садится рядом, не глядя, будто боится увидеть правду в моих глазах.
- Мам, - говорит она. - Что ты ей сделала? Ты думаешь, она украла что-то? Или сказала что-то не то? Нахамила? Сплетни пустила, я все пойму, но вот так просто лишить меня нормального преподавателя. Мы же так долго искали ее, а теперь, - она разводит руками, - я вас не понимаю.
Я смотрю на ее руки длинные пальцы, с обкусанными кутикулами, с кольцом, которое она купила себе сама на день рождения. Она не ребёнок. Она уже знает, что мир несправедлив, но ещё верит, что в доме должно безопасно. Я должна ей сказать, хоть мне и стыдно, хочется спрятать весь стыд и несправедливость в темный чулан и забыть об этом.
- Ты уже взрослая, - говорю я. - И рассудительная. Ты должна кое-что понимать.
Она поднимает глаза. В них не злость, а ожидание. Ожидание, что я скажу.
- Только не говори, что она подняла ставку, а вы на меня денег зажали. Мам, мы же нормально живем, папа хорошо получает, зачем это все?
- Ален, нет. - делаю паузу. - Папа и Марина Андреевна… — говорю я, и слова выходят медленно, будто я не произношу их, а вытаскиваю изнутри, - это не просто репетитор и заказчик. Это больше.
Она моргает. Потом сжимает губы.
- Больше как?
- Они спят вместе, они любовники.
Она замирает. Глаза расширяются, но слез нет. Только шок, как удар током, который парализует, но не кричит.
- Ты шутишь? Это правда?
Ждет, что я засмеюсь и скажу, что это розыгрыш.
- Нет, не шучу. Я их сегодня застала. Ты до сих пор хочешь с ней заниматься?
- Где?
- В гостиной.
Она отодвигается, будто я вдруг стала заразной. Смотрит на меня, как будто пытается понять: а может, это я сошла с ума? Может, это я та, кто все испортил?
- Папа?.. - шепчет она.
Я киваю.
- Нет… - она качает головой. - Не может быть.
- Прости, -говорю одними губами.
Аленка резко встает, подходит к двери, распахивает ее.
- ПАП! - кричит она, и голос рвется, как ткань. - ЭТО ПРАВДА?!
Тишина.
Потом — стук ложек.
Каша-каша-каша.
- ТЫ СЛЫШАЛ?! - орет она. - ТЫ СПИШЬ С МОЕЙ УЧИТЕЛЬНИЦЕЙ?!
Шаги. Медленные.
Костя появляется в дверях. В той же рубашке. След от помады - размазан, но я его вижу. Он смотрит на нас, как на двух женщин, которые мешают ему доесть ужин. Ноль эмоций, никаких переживаний.
- Алена, - говорит он спокойно. - Не кричи.
- Значит, это правда?!
- Это не то, что ты думаешь. Все иначе!
- А как?! - ее голос дрожит. - Вы просто "снимаете напряжение"? Или она споткнулась и случайно на тебя упала?
Он молчит, не краснеет, не опускает глаза. Стоит, как хозяин, как будто имеет право творить, что угодно.
Алена смотрит на меня. Глаза полны слез, но она не плачет. Она сжимает кулаки.
- Почему ты не сказала сразу?
- Я хотела огородить тебя от этой грязи. Мне это и самой тяжело было видеть
- А теперь я вижу.
Она поворачивается к отцу.
- А ты? Ты вообще понимаешь, что ты - не просто идиот? Ты разрушил все. Ненавижу!
Алена стоит посреди своей комнаты, будто приросла к полу, но вся дрожит - от пальцев до плеч, как будто внутри что-то рвется и не может вырваться наружу. Лицо белое, губы сжаты, глаза блестят, но слез нет - только напряжение, как перед прорывом плотины.
- Я больше не буду учить английский, - говорит она, и голос на грани истерики, кажется, держится из последних сил. - Никогда. Я ненавижу этот язык. Ненавижу школу. Ненавижу ее. Я ей доверяла, рассказывала о своих планах, о своих симпатиях. Аа, я только сейчас поняла, зачем мы с ней писала огромное сочинение про папу. Марина Андреевна столько вопросов задала, я -то думала, что это для увеличения словарного запаса, она оказывается, чтобы ближе с тобой познакомиться, папочка.
Аленка подходит к стенке, срывает плакаты с английским справочником. Я смотрю на нее - на ее сжатые кулаки, на тетрадь, которую она сжимает в руке, на постер со словами «She believed, she could», будто это издевка.
- Ну, и кем же я теперь буду? Наверное, поваром или дворником. В математике я полный дуб, химию ненавижу, ну вот, руки у меня кривые вроде растут, картошку чистить умею.
- Я найду тебе другого репетитора, - говорю я, хоть и понимаю, что она меня не слышит. - Хорошего. Опытного.
- Ага, - она усмехается, слышится издевка. - Мам, а давай это будет паренек, лет двадцати пяти? Красивый, умный? И ты потом будешь говорить, что это "просто занятия"? А сама в это время "душу отвела", и папе отомстила? Пап, как тебе план?
Я замираю. Слова впиваются, как иглы, она не просто злится.
- Рот закрой, мерзавка, - Костя ледяным голосом. - Что-то ты одиннадцать лет не переживала за свою учебу, а тут проснулась. Пойдешь учиться туда, куда я скажу, и куда я деньги отнесу. Так что, твои истерики никому не нужны, прекращай.
Аленка выглядит так, как будто на нее упала стокилограммовая наковальня, и дочь понимает, что отец сейчас не шутит.
Подхожу к дочке, беру ее за плечи, притягиваю к себе, обнимаю крепко, так, что она не может вырваться. Сопротивляется, толкает меня ладонями, но я не отпускаю.
Через секунду она обмякает, утыкается лицом в мое плечо, и я чувствую, как дрожит ее дыхание, как она сдерживает всхлипы, как не хочет плакать, потому что плач - это поражение.
Глажу ее по спине, по жестким прядям, заплетенным наспех утром.
Понимаю: это не только его предательство.
Это - предательство на двоих.
Он разрушил доверие, а я - не уберегла ее от этой боли.
Мы обе в этом пепле.
В дверях Костя, он стоит, как хозяин, как будто пришел проверить порядок.
Рукава закатаны, рубашка небрежно заправлена, взгляд - холодный, оценивающий.
- Хватит, - говорит он. - Достаточно этих бабских истерик.
Я не отвожу глаз.
- Ты что, правда думаешь, что это "истерика"? - спрашиваю. - Это твоя дочь.
- Это эмоции, - отвечает он. - А эмоции не строят дома, на них ничего не держится. А англичанку менять не обязательно. Если она нормальный специалист, то другие аспекты ее жизни смело можно упустить .
Он делает шаг вперед, берет меня за локоть, чуть сильнее, чем нужно, и отводит в сторону, будто убирает помеху.
- Ты сама виновата, - шепчет он, почти в ухо, так, чтобы дочь не слышала, но я - да. - На этой неделе у нас не было. Ни разу. А хорошенькую учительницу, ты сама привела в дом. Как думаешь, если свежее мясо оставить на столе, то как отреагирует на него настоящий кот? Даже если он ест самый вкусный в мире корм? А? Так, я тебе скажу, он его стащит и съест, он по природе хищник.
- Я думала, что человек - существо разумное, живет не инстинктами, а мозгами. Умеет управлять своими желаниями, но, видимо, эволюция пришла не ко всем.
- Дура ты, Насть.
Внизу начинает реветь Ярик, которого оставили одного. Отпускаю Аленку, бегу к нему.
- Снова у вас сыночек на первом месте. Вы его зачем родили? Вам для одной меня любви не хватает, а вы еще одного ребенка в дом притащили, - Аленка кричит вслед. Мое сердце сжимается, надо понять, как жить дальше.
- Собирай вещи, - говорю.- И беги к своей Марине. Пока она нового папашу не охомутала.
Уже всю голову сломала, куда я могу уйти с двумя детьми. Но и ночевать с ним под одной крышей не могу. Поворачиваюсь, смотрю на лицо Кости, все такое же спокойное, в глаза ни капли раскаяния.
- Я никуда не уйду, - говорит. - Это только в книжках твоих мужик ни с чем остаётся на лавочке. В жизни всё по-другому. Я полжизни все домой тащил, каждый рубль на семью, а теперь я должен собрать трусы-носки и уйти? Ну я ж на дурака непохож, правда.
- А в жизни ты просто будешь жить с женщиной, которую предал? - шиплю, иду в большой шкаф, в нем моя спортивная сумка
- Я не собираюсь и не собирался разводиться, - говорит. - Ради чего? Семья у меня есть, другая мне не нужна.
- Ради того, чтобы не притворяться, - отвечаю. - Чтобы не есть за одним столом с человеком, который считает, что в “следующий раз” можно будет снова притащить девку домой.
Костя подходит ко мне, раскрывает руки для объятий, как будто сейчас он может все одним движением руки нейтрализовать. Отстраняюсь, как будто могу получить ожог.
- Да хватит уже, - говорит он. - Не надо придумывать ерунду, постели не было, и ты сама это видела. Поплачь, если надо. Купи сумочку. Сходи к бабке, к астрологу - кому хочешь. Зачем рушить семью?
- Какая семья? - начинаю заводиться.
Он смотрит на меня, как на неразумного ребенка, который не понимает, как устроен мир.
- Ты переутомилась, - говорит. - Тебе надо отдохнуть. Посмотри, сколько людей так живут. Жанночке своей позвони, пусть она тебе расскажет, как ее муженек соблюдает неприкосновенность. Она все знает, и ничего, все счастливы, как видишь.
- Причем здесь Жанна, она живет свою жизнь, а я свою, если ей так нормально, то мне нет. Все.
В этот момент в дверях появляется Алена. Она стоит, прислонившись к косяку, в той же одежде, что и утром, с телефоном в руке, экран которого потрескан по углам, как будто она держала его слишком долго, слишком крепко. Лицо спокойное.
- Родственники, вы пока тут в любит-не любит играете, я поживу у бабушки, - пожимает плечами. - Или у Леры, как раз спрошу у нее, как в такой семьей жить, раз теть Жанна все знает, может, и мне мастер-класс по терпимости дадут.
Костя поворачивается к ней.
- Ты серьёзно? Хорошо подумала?
- Да. Ты мне больше не отец, - поджимает губы. Кажется, ждет, что Костя сейчас ее ударит.
Он смотрит на нее, как будто она предала не его, а всю систему, которую он строил годами.
- Тогда оставляй, - показывает на стол. - Все, что было куплено мной. Планшет. Телефон. Кроссовки.
Алена не отвечает. Молча подходит к столу, достает из рюкзака планшет, кладет на край, потом телефон. Потом - наушники, которые он подарил на день рождения. Все - аккуратно, без дрожи, без крика. Как будто она не возвращает вещи, а отрезает связь.
- Маришке подаришь, - говорит с хамской ухмылкой. - Она же любит секонд-хенд, думаю, не побрезгует. А мне и так нормально.
Она смотрит на него, не с вызовом, с усталостью. Как будто видит не отца, а человека, который больше не имеет к ней отношения.
- Ты не сможешь, - говорит он. - У бабушки нет места.
- Найдется, - отвечает она. - А если нет - буду спать на диване. Хоть на улице, под лавкой.
Я смотрю на нее: сжатые губы, обкусанные ногти, - признак тревоги, которую она не показывала.
- Ну, вот и уходите. Мать прихватить не забудьте. Перебеситесь - двери для вас открыты. А Ярик со мной останется. А вы можете уйти на длительный девичник, - пожимает плечами, идет к выходу.
- Нет, дети будут со мной. А ты ликуй, теперь в изучении любого языка никаких преград не будет. Уходи!
Все части внизу 👇
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"Измена. Забудь про гордость", Ольга Игонина ❤️
Я читала до утра! Всех Ц.
***
Все части:
Часть 1