Музыка в кафе «Старый замок» глушила даже звон фужеров, но Кирилл умудрялся говорить так, что его слышали за тремя соседними столиками. Он сидел, широко расставив колени, и то и дело поправлял лацкан своего нового пиджака, купленного на прошлой неделе.
— Вы просто не понимаете, как сейчас устроен этот рынок, — Кирилл вальяжно взмахнул рукой, чуть не задев официанта с подносом. — Запчасти — это вам не шутки. Тут нужен мужской хват. Стратегия.
Сергей, мой бывший одноклассник, сидевший напротив, вежливо кивнул и пригубил минералку.
— Ну да, наверное, — тихо произнёс Сергей, переводя взгляд на меня. — Оксана, а ты всё там же? В бюро?
Я открыла рот, чтобы ответить, но Кирилл перебил меня, даже не повернув головы.
— Да какое там бюро, Серёга! — Кирилл громко усмехнулся. — Вольные хлеба. Ходит по питерским переулкам, байки пенсионерам рассказывает. Ну, водит группы по три копейки за пучок. Чисто так, Оксанке на булавки, чтобы дома не скучала.
Я посмотрела на свою тарелку. На ней лежал нетронутый салат с курицей. В кармане пиджака лежал мой экскурсионный бейдж, который я забыла снять перед выходом. Я потянула правую руку к левой и принялась медленно крутить серебряное кольцо на большом пальце. Это была старая привычка — закручивать его до тех пор, пока кожа не покраснеет.
— Кирилл, три копейки — это три тысячи пять hundred рублей с человека за авторский маршрут, — спокойно сказала я, не поднимая глаз. — И группы у меня полные.
— Ой, да ладно тебе, не придумывай при людях, — муж снисходительно похлопал меня по плечу, и от этого жеста мне стало душно. — Знаем мы твои доходы. Если бы не мой автосервис, мы бы эти три тысячи на один поход в аптеку тратили. Правда же, Лариска?
Лариса, сидевшая справа от меня, резко повернулась. Она внимательно посмотрела на руку Кирилла, которая всё ещё лежала на моём плече, а потом перевела взгляд на меня.
— Я бы не сказала, Кирилл, что Оксана мало зарабатывает, — сухо заметила Лариса. — Её туры за месяц вперёд выкупают. Я сама пыталась сестру записать — мест не было.
— Так это маркетинг, девчонки! — Кирилл весело подмигнул Сергею. — Искусственный дефицит называется. Я ей сам эту схему подсказал. Женщины же логики не понимают, им надо сказать, что мест нет, они и побегут.
Я продолжала крутить кольцо. Оно шло туго, врезаясь в сустав. Вокруг нас смеялись люди, кто-то выкрикивал школьные прозвища, вспоминая одиннадцатый «Б», а у меня в ушах стоял ровный, тягучий гул.
— Оксана, ты бледная какая-то, — тихо шепнула Лариса, наклоняясь ко мне. — Тебе налить воды?
— Нет, всё нормально, — я поправила волосы. — Просто неделя была тяжёлая. Много ходила.
— Да уж, ходила она, — хмыкнул Кирилл, притягивая к себе тарелку с горячим мясным ассорти. — Домой приползает в девять вечера, ноги гудят, готовить некому. Егор вон сам себе пельмени варит. Бизнесвумен, смех один.
Я посмотрела на него. В его глазах не было злости. Там была абсолютная, железобетонная уверенность в том, что он говорит правильные, очевидные вещи. Он искренне считал, что спасает этот вечер своим весёлым напором, пока я сижу и порчу всем настроение своим унылым видом.
— Кирилл, я вчера приготовила плов на два дня, — так же тихо сказала я. — И Егор обедал дома.
— Ну, началось занудство, — Кирилл картинно вздохнул и повернулся к подошедшему однокласснику со стороны параллельного класса. — Здорово, братуха! Какими судьбами? Садись к нам, тут весело!
Я встала из-за стола, аккуратно расправила юбку и пошла в сторону дамской комнаты. Серебряное кольцо на пальце оставило глубокий красный след.
Цена тишины
Дома на кухонном столе лежала квитанция за коммунальные услуги. Восемь тысяч четыреста рублей. Рядом стоял недопитый стакан кефира, который Кирилл оставил с утра.
— Оксана, ты где там ходишь? — Кирилл заглянул на кухню, застёгивая спортивную куртку. — Мне выезжать надо через десять минут. Поставщик набрал, привезли колодки. Срочно выкупать надо, иначе уйдут другим.
Я стояла у раковины и мыла стакан. Вода была ледяной, но я не переключала на тёплую. Мне хотелось чувствовать эту резкую, колющую прохладу.
— Сколько нужно? — спросила я, не поворачиваясь.
— Девяносто тысяч, — Кирилл произнес это легко, будто речь шла о покупке хлеба в «Пятёрочке». — Те, что ты за немецкую группу получила. Они у тебя на сберовской карте лежат, я же знаю.
Я выключила воду. Поставила стакан на сушилку. Ровно. Чтобы края совпадали с соседней чашкой.
— Кирилл, это мои деньги на три месяца вперёд, — я повернулась и прислонилась спиной к гарнитуру. — У Егора куртка зимняя порвалась, надо новую покупать на маркетплейсе. И за курсы по обществознанию платить через неделю. Одиннадцать тысяч.
Кирилл нахмурился. Шагнул вглубь кухни, заняв почти всё свободное пространство между столом и холодильником.
— Ты опять за своё? — его голос стал тише, пропали те праздничные, весёлые интонации, которыми он сыпал в кафе. — Деньги должны работать, Оксана, а не лежать мёртвым грузом, когда у нас долги за коммуналку. Я эти колодки за две недели оберну. Верну тебе сорок процентов сверху. Ты мыслить масштабнее можешь?
— Твои прошлые бамперы до сих пор на балконе лежат, — напомнила я. — Полгода уже.
— Там была другая ситуация! — Кирилл резко взмахнул руками, задев висевшее на крючке полотенце. Оно упало на линолеум. Он даже не посмотрел вниз. — Меня подставили с доставкой. А тут чистая сделка. Ты что, хочешь, чтобы твой муж перед пацанами на базе лохом выглядел? Чтобы сказали, что у Ермакова даже ста тысяч на оборотку нет?
Он подошёл ближе. В его глазах мелькнуло что-то странное, похожее на детскую, глухую обиду.
— Мой отец всю жизнь твердил, что из меня ничего не выйдет, — глухо сказал Кирилл, глядя куда-то мимо моего уха. — Что я так и буду чужие гайки крутить за копейки. Я обещал себе, что у меня будет своё дело. Большое. А ты мне под ноги палки кидаешь из-за какой-то куртки.
Я промолчала. Это была моя главная ошибка — я всегда молчала, когда он заговаривал об отце. Мне становилось его жалко. Я видела за этим шумным, самоуверенным мужчиной испуганного мальчика, которого шпыняли в гараже. И я сдалась. Из усталости. Из нежелания слушать трёхчасовую лекцию о том, как я гублю его мужское эго.
— Ладно, — я достала телефон. — Перевожу через систему быстрых платежей. Но куртку Егору я куплю с кредитки.
— Вот и умница, — Кирилл мгновенно повеселел, подошёл и чмокнул меня в щеку. Запах его одеколона показался мне слишком резким. — Всё верcontent, Оксан. До копейки. Вечером в кафе посидим нормально, отпразднуем.
Когда входная дверь захлопнулась, я подняла полотенце с пола. Повесила обратно на крючок. Поправила складки. Деньги ушли со счёта за секунду. На экране телефона высветился баланс: три тысячи двести рублей.
Через два дня мы снова сидели в «Старом замке». Это была уже официальная часть встречи выпускников, собрался весь поток. Шум, крики, ведущий с микрофоном, вспышки фотоаппаратов. Кирилл сидел рядом, сияя как начищенный пятак.
— Оксанка, ну что ты опять как на поминках? — Кирилл толкнул меня локтем, придвигая бокал с вином. — Расслабься. Люди вокруг отдыхают, смотри, вон твоя Лариска уже зажигает на танцполе.
— Я просто устала, — повторила я свою привычную фразу. — Две экскурсии подряд отстояла на ногах. Экскурсанты попались дотошные, всё про эрмитажных котов расспрашивали.
— Да кому сдались твои коты, — Кирилл громко рассмеялся, обращаясь к парню из параллельного класса, который подсел к нам с бокалом пива. — Слышал, Мих? Моя жена полдня рассказывала интеллигентам про котов. Вот это я понимаю, государственная важность бизнеса!
Михаил неловко улыбнулся и перевёл тему. А я снова потянулась к своему кольцу на большом пальце. Крутить. Туда и обратно. До боли.
Чужие слова
Лариса вернулась к столу, тяжело дыша и обмахиваясь салфеткой. Её лицо горело от танцев, но глаза оставались трезвыми и цепкими. Она присела на краешек стула рядом со мной, пока Кирилл отошёл к барной стойке — заказывать очередную порцию коньяка для компании.
— Оксана, нам надо поговорить, — Лариса наклонилась к самому моему уху, перекрывая грохот колонок.
— О чём? — я попыталась улыбнуться. — О школьных годах?
— Нет, не о школе, — Лариса нахмурилась и бросила быстрый взгляд в сторону бара, где Кирилл громко спорил с барменом о качестве льда. — Кирилл мне звонил на прошлой неделе. Просил тридцать тысяч взаймы.
Я замерла. Пальцы на левой руке сжались так, что кольцо больно врезалось в кожу.
— Зачем? — только и смогла спросить я.
— Сказал, что на бизнес, под твои будущие гонорары, — Лариса смотрела на меня с жалостью, и это было самым невыносимым. — Говорил, что ты сейчас берёшь крупный заказ от китайской делегации, и все деньги пойдут через него. Сказал, ты всё равно под его полным контролем, так что за возврат можно не переживать.
Внутри меня будто выключили свет. Всё стало серым и плоским. Весь этот зал, разноцветные огни, пьяные крики одноклассников.
— Он... он так сказал? — мой голос сорвался, превратившись в сиплый шепот.
— Да, Оксан. Дословно, — Лариса взяла меня за руку. Её ладонь была тёплой. — Я не дала, конечно. Сказала, что у меня все деньги на вкладе под процент привязаны. Но ты... ты посмотри на себя. Ты же прозрачная стала. Ты когда в зеркало последний раз смотрелась не мимоходом?
Я не ответила. Я встала и пошла в туалетную комнату.
Там, перед большим зеркалом в золочёной раме, никого не было. Горел мягкий, желтоватый свет. Я подошла вплотную к стеклу. Из него на меня смотрела женщина с тусклыми волосами, собранными в тугой пучок, и тёмными кругами под глазами. Морщинка между бровями стала глубокой, как шрам.
— Кто ты? — тихо спросила я саму себя.
Я была лучшим гидом курса. Я могла держать внимание зала в сто человек на протяжении четырех часов, рассказывая про архитектуру модерна так, что люди забывали про дождь и холод. А сейчас я стояла здесь и прятала глаза, потому что мой муж рассказывал моим друзьям, что я ничтожество, торгующее рассказами про котов.
Дверь скрипнула, вошла Лариса.
— Оксана, там ведущий программу сворачивает, — сказала она, останавливаясь у двери. — Сейчас будут давать слово тем, кто чего-то добился, или просто хочет тост сказать от класса. Тебя все зовут. Ты же у нас главная по красивым речам была.
— Да, — я сделала глубокий вдох. Воздух в туалете пах дешевым освежителем с ароматом лаванды. — Я иду.
Я вышла в зал. Кирилл уже сидел на месте, его лицо лоснилось от алкоголя и собственной значимости. Он вовсю поучал кого-то из ребят, как правильно оформлять налоговый вычет за покупку гаража.
— О, явилась! — крикнул он мне, когда я подошла. — Где тебя носит? Тут люди дело обсуждают, а ты пропадаешь.
Я не села на стул. Я осталась стоять за его спиной. Ведущий на сцене как раз объявлял:
— А теперь слово предоставляется нашей гордости, человеку, который знает каждый камень этого города, Оксане Ермаковой!
Зал зааплодировал. Лариса захлопала первой, громко и ритмично. Я сделала шаг к сцене.
Секунда без звука
Микрофон был тяжелым и холодным. Он пах чужой помадой и металлом. Когда я повернулась к залу, гул голосов начал стихать. Люди усаживались на свои места, поворачивали лица ко мне. Я увидела Сергея, Михаила, Лену с первой парты. Они смотрели с интересом. Они ждали от меня того, к чему привыкли в школе — легкого, красивого слова, которое свяжет наше прошлое с настоящим.
— Дорогие мои, — начала я, и мой голос, усиленный колонками, раскатился по залу ровно и глубоко. — Двадцать пять лет — это много. Мы успели построить дома, вырастить детей, кто-то поменял три профессии...
Из-за стола в первом ряду поднялся Кирилл. Его лицо было красным, походка — излишне размашистой. Он уверенно зашагал к сцене, улыбаясь во весь рот и жестикулируя.
— Да ладно тебе, Оксан, раскатала телегу! — громко выкрикнул он, не доходя до сцены три шага. — Дай сюда, я нормально скажу, по-мужски. А то ты сейчас на два часа лекцию разведёшь про историческую память.
В зале наступила странная, неловкая тишина. Ведущий удивленно приподнял бровь, но промолчал.
Кирилл поднялся на три ступени, подошел ко мне вплотную. Его рука потянулась к микрофону. Он дернул его на себя. Сильно. Так, что пластиковая сетка чиркнула мне по губе.
— Тебя никто не слушает! — крикнул Кирилл прямо мне в лицо, но так, что это эхом разнеслось из динамиков. — Иди за стол сядь, не позорься со своими байками. Тут нормальные люди собрались отдыхать, а не твоё занудство слушать.
Он попытался вырвать микрофон окончательно, но я не разжала пальцы. Я держала его обеими руками. Моё серебряное кольцо на большом пальце уперлось прямо в его ладонь.
— Отпусти, Кирилл, — сказала я. Тихо. Без микрофона. Но в наступившей тишине зала мой голос прозвучал отчетливо.
Муж на секунду растерялся. Его брови взлетели вверх, на лице появилось снисходительное, даже жалостливое выражение, с которым он обычно говорил со мной дома на кухне.
— Оксан, ну ты чего, дура совсем? — зашептал он, пытаясь улыбаться на публику. — Хорош сцены устраивать при всех. Отдай микрофон, я пошутил. Иди на место, выпей винца. Не делай из себя посмешище.
— Нет, — я сделала шаг назад, увлекая микрофон за собой.
Я поднесла его к губам. Мои руки не дрожали. Внутри была звенящая, ледяная пустота усталой реалистки, которая слишком долго смотрела на один и тот же дурной спектакль.
— Я буду говорить, — произнесла я в микрофон. Громко. Точно. Каждое слово отпечатывалось в воздухе. — А ты, Кирилл, сядешь на место. Или выйдешь во двор. Потому что здесь — мои друзья. И они пришли слушать меня, а не твои рассказы про запчасти, купленные на мои деньги.
Лицо Кирилла вытянулось. Глаза округлились, рот приоткрылся. Это был абсолютный, парализующий шок человека, который никогда в жизни не слышал слова «нет» от той, которую считал своей удобной тенью. Он замер на сцене, с полусогнутыми руками, глупо переводя взгляд со меня на притихший зал.
— Кирилл, отойди от неё! — вдруг раздался громкий, резкий голос Ларисы из первого ряда. Она встала, опрокинув салфетницу. — Закрой рот и сядь! Мы Оксану слушаем!
— Слышь, командир, спустись со сцены, — подал голос Сергей со своего места. — Тебе слова не давали.
По залу покатился ропот. Кто-то зааплодировал, кто-то начал свистеть. Кирилл стоял, бледнея на глазах. Вся его показушная спесь, вся эта фальшивая уверенность хозяина жизни осыпалась с него как сухая штукатурка. Он не нашел ни одного слова. Вообще ни одного.
Он резко повернулся, почти побежал по ступеням вниз, задел край стола, отчего звякнули фужеры, и быстро пошел к выходу из банкетного зала, на ходу дергая ручку двери.
Я посмотрела ему вслед. Моя левая рука медленно отпустила микрофон, оставив его в правой. Я взглянула на большой палец. Серебряное кольцо сидело ровно. Я больше не собиралась его крутить.
— Так вот, — продолжила я, глядя в зал, где люди начали улыбаться. — На чём я остановилась? Двадцать пять лет — это действительно много...
Точка невозврата
Из кафе я уехала на такси за триста пятьдесят рублей. Сама. Лариса пыталась проводить меня до машины, но я попросила её остаться. Мне нужно было побыть одной в этой желтой, пропахшей дешевым ароматизатором капсуле автомобиля, летящего по ночному проспекту.
В квартире было темно. Тихо. Егор спал в своей комнате, из-под двери со стороны коридора виднелась тонкая полоска света — он оставил включенным ночник.
Я зашла на кухню. На столе всё так же стоял недопитый утренний стакан кефира Кирилла. На подоконнике лежали ключи от его машины. Его самого дома не было — видимо, поехал ночевать в свой автосервис или к кому-то из приятелей по базе.
Я подошла к комоду в прихожей. Достала из верхнего ящика большую папку с документами. Вытащила свидетельство о праве собственности на квартиру. Моё имя. Только моё. Выписка из ЕГРН.
Рядом лежало свидетельство о браке. Я посмотрела на наши улыбающиеся лица на фотографии тринадцатилетней давности. Мы там были молодыми, Кирилл еще не носил эти свои дурацкие пиджаки на публику, а я не умела молчать часами, сглаживая углы.
Я положила свидетельство обратно. Аккуратно. Ровно по краю папки.
Завтра мне нужно было вставать в семь утра. У меня была запланирована большая индивидуальная экскурсия для семейной пары из Красноярска по дворам-колодцам Васильевского острова. Пять тысяч рублей за три часа работы.
Я подошла к окну. Во дворе-колодце было темно, только один фонарь качался на ветру, бросая длинные, ломаные тени на асфальт.
Я не знала, где сейчас Кирилл. Не знала, как мы будем делить долги по его кредитной машине и как я буду выписывать его из этой квартиры через суд — а я знала, что добровольно он не выпишется. Я не знала, что скажу Егору, когда он спросит, почему папа не пришел ночевать.
И это впервые не пугало.
Я просто открыла форточку. В кухню ворвался холодный, сырой питерский воздух, пахнущий близкой зимой и мокрым асфальтом. Я сделала глубокий вдох. На кухонном столе ждала чистая чашка, которую я вымою завтра утром. Перед самой работой.
