– Игорь Васильевич, у меня машинка опять выть стала, как кот по весне. Зайдёте?
Анна Степановна звонила мне всегда сама, не через сына – сына уже восемь лет как не было. Я знал её квартиру наизусть. Шесть лет хожу. Холодильник менял ей фильтр трижды, плиту с электроподжигом перебирал, чайник – ну, чайник просто новый купили, я отвёз старый на дачу.
Я приехал в среду, после обеда. Дверь она открыла сразу, будто ждала под глазком. И ждала.
– Заходите, заходите. Чай поставлю.
– Анна Степановна, давайте сначала машинку.
Машинка стояла в ванной, гудела на отжиме, как взлетающий самолёт. Подшипник. Я снял заднюю стенку, посмотрел – так и есть. Сорок минут работы, две тысячи деталь, ещё две за работу.
– Деталь я с собой не привёз, завтра подвезу. А пока сухой отжим отключим, постираете без него.
Я вышел на кухню, чтобы вымыть руки – в ванной шёл ремонт, кран еле тёк. И тут я её увидел.
Стопку.
На обеденном столе, под лампой, лежала перевязанная синей лентой пачка писем. Конвертов было штук сорок, может больше. Сверху – распечатанная на принтере фотография. Мужчина лет пятидесяти, в светлой рубашке, на фоне моря. Седина на висках. Лицо приятное, фотогеничное, как с обложки. Снято явно профессионально.
Анна Степановна вошла с чайником, увидела, куда я смотрю, и вся посветлела.
– А это Игорь. Тёзка ваш. Жених мой.
Я медленно вытер руки полотенцем.
– Жених?
– Жених. Из Москвы. Мы переписываемся четыре месяца уже. Скоро приедет. Сейчас вот документы оформляет – у него развод с женой долгий, тяжёлый. Но любит-то меня, не её.
Она села напротив, открыла верхний конверт. Я смотрел не на неё, а на стопку. Сорок писем за четыре месяца. По десять в месяц. По письму в три дня. Кто так пишет?
– Анна Степановна, а можно глянуть? Одно. Просто интересно.
Она с гордостью протянула мне лист. Я прочёл четыре строки и всё понял.
«Аннушка, родная моя, ты пишешь мне как воздуху. Я закрываю глаза и вижу твои руки, твой голос, твою улыбку. Жена меня держит из последних сил, но сердце моё уже там, у тебя, в твоей маленькой квартирке. Скоро, скоро, скоро».
Я положил лист на стол. Аккуратно, по сгибам.
– А сколько ему лет?
– Пятьдесят два. На двадцать шесть младше меня. Но он говорит – возраст не важен. Главное – душа.
Я кивнул. Сказать сейчас было нельзя – я знал эту породу пенсионерок, обиженных жизнью, доверчивых, как первоклассницы. Скажи я в лоб «вас разводят» – меня выгонят, и больше я её не увижу. А она через месяц переведёт «жениху» очередные тридцать тысяч. И ещё. И ещё.
– Деталь подвезу завтра, – сказал я. – Часа в три.
– Хорошо, голубчик. Я пирог испеку. С яблоками.
Я вышел на улицу и долго стоял у машины. Доставал ключ. Не доставал. Снова доставал. Думал.
Не моё дело.
Совсем не моё.
***
Дома я рассказал Тане. Не мог не рассказать – она всегда чует, когда я что-то проглатываю.
– Стопка писем. Сорок штук. Фотография какого-то красавца. И она его в глаза не видела ни разу.
Таня резала на кухне лук. Положила нож.
– Игорь. Это не твоё.
– Тань, ей семьдесят два года. Она восемь лет одна. У неё сын умер. Внуков нет.
– И что?
– И то. Её разводят. Это видно слепому.
– Игорь. – Таня повернулась ко мне всем телом. – Ты мастер по технике. Не следователь. Не полицейский. Не сын ей. Ты к ней приходишь, чинишь машинку, берёшь деньги и уходишь. Всё. Не лезь в это.
– А если она ему пятьдесят тысяч отдаст?
– Её деньги. Её жизнь. Захочет – отдаст миллион. Тебе какое дело?
Я смотрел в окно. За окном валил снег, медленный, ноябрьский. Я думал о пироге с яблоками.
– А если бы это была твоя мать?
Таня замолчала. Снова взяла нож. Резала молча. Потом сказала, не оборачиваясь:
– Моя мать умерла. И не тебе сравнивать. Игорь, я серьёзно. Не лезь. Ты её только обидишь, а старуху – она же сразу обозлится. Скажет – не пускайте этого Игоря больше, он со мной не так разговаривал. И потеряешь клиентку.
– Потеряю – ничего.
– А она потеряет последнюю радость. Ты об этом подумал?
Я не ответил. Я думал.
На следующий день в три я привёз деталь. Машинку починил, попил пирога с яблоками – он действительно был хорош, с корицей. Анна Степановна весь чай говорила про Игоря. Скоро приедет. Уже билет почти купил.
– А деньги-то на билет где взял? – спросил я как бы между прочим. – Билет из Москвы – тысяч пять.
– Так я ему уже посылала. По десять тысяч переводила, в три захода. Тридцать всего получилось.
Я допивал чай и улыбался. Внутри у меня всё сжималось, как пружина.
– А теперь, представляете, – продолжала она с гордостью, – он пишет: на дорогу пять, а на адвоката для развода – ещё сто пятьдесят. Сразу всё. Сложно у него с женой.
– Анна Степановна. А вы у себя в банке сто пятьдесят возьмёте? Это же все ваши накопления.
– Да это же на любимого человека. На совместную жизнь. Что мне теперь, в гроб с собой их положить?
Я кивнул. Промолчал. Допил чай. Попрощался.
В машине я ещё раз посмотрел на фотографию – я успел незаметно сфотографировать её на телефон, пока Анна Степановна ходила за вареньем. Лицо было хорошее. Слишком хорошее. Такие лица сами по себе в маленьких городах не водятся.
Дома я сел за компьютер, не сказав Тане ни слова. Открыл поиск Google. Перетащил фотографию в окошко «найти по картинке».
И увидел.
***
Поиск выдал сорок ссылок за полторы секунды. Я листал и не верил своим глазам. На третьей ссылке я остановился.
Это была страница в социальной сети. Имя было сербское – Деян. Учитель английского в школе, город Новый Сад. На странице – фотографии с женой и двумя детьми, мальчиком и девочкой. Девочка лет десяти, мальчик чуть старше. Жена улыбается, обнимает его. Он улыбается – то же самое лицо, что и на фото у Анны Степановны. Только тут он в свитере, в обычной куртке, с детьми на руках.
Я открыл его страницу на час. Свадьба – двенадцать лет назад. Поездка в Грецию – два года назад. Год назад – фотография: он стоит у доски, на доске английские слова, дети смеются. Это была его настоящая жизнь.
А романтические письма из Москвы писал не он. Он, скорее всего, вообще не знал, что его лицо живёт в России в стопке писем у одной семидесятидвухлетней женщины.
Я выписал на бумагу всё: его имя, школу, ссылку на страницу, имена жены и детей. Распечатал штук пятнадцать фотографий. С женой. С детьми. У доски. У моря. На свадьбе.
Потом я открыл онлайн-переводчик и набрал на сербском короткое сообщение. Здравствуйте, я из России, у меня к вам один вопрос. Ваше фото используется мошенниками. Знаете ли вы об этом?
Ответ пришёл через два часа. На английском. Деян писал: нет, не знаю. Спасибо, что предупредили. Пожалуйста, передайте полиции. Я не имею никакого отношения к этим письмам.
Я распечатал и его ответ. С английского перевёл, подписал перевод от руки.
Таня вошла в комнату, увидела стопку бумаг на столе.
– Это что?
– Это то, чем я завтра займусь.
– Ты обещал не лезть.
– Тань, я понимаю. Но я уже посмотрел. Я уже знаю. Я не могу теперь не сказать.
– Можешь. Просто не пойдёшь и не скажешь.
– Не могу.
Она долго смотрела на меня. Потом ушла на кухню. Хлопнула шкафчиком. Это было её «да делай что хочешь, но я против».
Я лёг спать в час ночи. Утром встал в шесть. Сложил все распечатки в папку. Папка была дешёвая, картонная, синяя – у меня такие лежали для отчётности.
Анне Степановне я позвонил в десять.
– Анна Степановна, я инструмент у вас вчера забыл. Отвёртку. Можно подъеду?
– Конечно, голубчик. Я как раз чай пью.
Я ехал к ней и репетировал. Так. Так. Так не получится. А вот так – попробуем.
Она открыла дверь, в фартуке. Пахло вишнёвым вареньем.
– Анна Степановна, давайте сядем. У меня к вам разговор.
Она почувствовала по голосу. Села. Сложила руки на коленях, как первоклассница.
Я открыл папку.
– Это ваш Игорь?
– Он.
– Анна Степановна. У вас на фото – серб. У вас в письмах – кто угодно.
Она моргнула. Я разложил перед ней распечатки. По одной.
– Это он. Зовут его Деян. Живёт в городе Новый Сад, это Сербия. Преподаёт английский язык в школе.
– Что вы такое говорите.
– Вот его жена. Зовут Милица. Они женаты двенадцать лет.
– Игорь Васильевич, вы что, с ума сошли?
– Вот их дети. Мальчик и девочка. Им десять и двенадцать.
Я выкладывал по одной. Она сначала отталкивала их рукой. Потом перестала. Просто смотрела.
– Вот его рабочая фотография. У школьной доски. Это его настоящая жизнь.
– А письма?
– Письма пишет вам не он. Письма пишет мошенник. Из России, скорее всего. У него таких как вы – десятки. Он берёт чужие красивые фотографии в интернете и пишет одинаковые письма всем сразу.
Я выложил последний лист.
– Вот его ответ мне. Я ему написал. Он перевёл. Он сказал: я не знаю никакого Игоря из Москвы, я не пишу никому в Россию, я не говорю по-русски, в полиции есть протокол.
Анна Степановна молчала. Очень долго. Потом протянула руку к стопке писем – она лежала тут же, на столе, под лампой. Положила на стопку ладонь. Накрыла её, как накрывают тёплой тряпкой больное место.
И заплакала.
Она плакала час. Я сидел напротив, пил остывший чай и молчал. Не утешал – нечего было утешать. Просто сидел. На буфете у неё стоял старый школьный глобус, потёртый, года семидесятого, с краской по странам того периода. Она его в школу приносила каждый день тридцать пять лет. Сейчас он стоял на её буфете и медленно вертелся от батареи – она всегда чуть приоткрывала окно.
– А деньги? – спросила она наконец. Голос был тонкий.
– Тридцать тысяч уже не вернуть. Сто пятьдесят – не отдавайте. И давайте напишем заявление в полицию. Чтобы он больше ни вас, ни других не разводил.
– Я же его любила, Игорь Васильевич. Четыре месяца любила.
– Знаю.
– Я в кладовку белое платье достала. Старое. Думала – перешью.
Я кивнул. Не знал, что сказать.
***
Заявление мы писали два дня. Я приходил, помогал. Она диктовала, я печатал на её старом компьютере. Имена, даты, суммы переводов. Номер карты, куда переводила. Скрины переписки – Анна Степановна не умела делать скрины, я показал ей как.
В полицию пошли вместе. Молодой следователь, лет тридцати, посмотрел на нас, на папку, на бабушку в её лучшем платье.
– Ещё одна, – сказал он негромко. – Простите, бабуль, у нас таких дел вагон. Деньги почти никогда не возвращаются. Но дело заведём, фотографии в работу пустим. Может, по фотографиям выйдем на тех, кто их распространяет.
– Я не из-за денег пришла, – сказала Анна Степановна. И впервые за два дня посмотрела на следователя прямо. – Я пришла, чтобы он на других так не делал. У меня вот мастер по технике догадался. А у кого-то нет такого мастера. Кто-то так до конца жизни и будет писем ждать.
Следователь записал. Подписал. Дал ей бумагу.
Мы вышли из отделения. На улице был декабрь, мороз. Анна Степановна вдруг остановилась посреди тротуара.
– Игорь Васильевич. А ваша жена не сердится, что вы со мной возитесь?
Я посмотрел на неё. На седой пучок. На воротник пальто – пальто было старое, кашемировое, годов восьмидесятых, ещё с её учительской зарплаты.
– Сердится, – сказал я честно. – Но переживёт.
Она кивнула. Будто получила разрешение.
Дома Таня встретила меня молча. Поставила тарелку с супом. Села напротив.
– Заявление написали?
– Написали.
– Деньги вернут?
– Тридцать тысяч – нет. Сто пятьдесят – она не перевела.
Таня долго молчала. Потом сказала, глядя в свою тарелку:
– Ладно. Ты её спас, конечно. Но больше не лезь.
Я молчал. Не обещал ничего. Я уже знал – к Анне Степановне я буду ездить. Не как мастер. Просто так.
В тот вечер я долго не мог уснуть. Думал – правильно ли сделал. Может, Таня всё-таки права. Может, надо было тихо в полицию сообщить, а бабушке оставить её сорок писем, её белое платье в кладовке, её четыре месяца любви. Может, эти четыре месяца стоили дороже тридцати тысяч.
А может, нет.
Я так и не решил.
***
Прошло шесть лет. Анны Степановны не стало этой весной.
Я узнал об этом не сразу. Мне позвонила соседка её, баба Зина – дала мой номер сама Анна Степановна, давно, на всякий случай. Сказала: похороны в четверг, она просила, чтобы вы знали.
Я приехал. Народу было мало. Племянница из Самары – единственная родня. Две соседки. Бывшая коллега из школы, тоже старая. И я.
Через полтора месяца позвонил нотариус.
– Игорь Васильевич? Тут на ваше имя в завещании одна позиция. Можете подъехать.
Я приехал. Завещание было короткое, на полстраницы. Квартира – племяннице. Книги – в школьную библиотеку, в географический кабинет. Мебель – соседкам, выбрать что хотят.
И одна строчка в конце.
«Мастеру Игорю Васильевичу – мой школьный глобус. Он знает, какой».
Я знал.
Я привёз глобус домой, в мастерскую. Поставил на верстак, у окна. Краска на нём была полувековой давности – СССР огромный, Югославия, Чехословакия, ГДР. География, которой больше нет. Глобус я не вертел. Он сам иногда поворачивался от сквозняка.
Таня зашла в мастерскую вечером. Долго смотрела на глобус. Потом ушла на кухню. Через час вернулась с чашкой чая, поставила рядом.
– Игорь. Я тогда была неправа.
– Не была. Ты по-своему была права. Я по-своему. Так бывает.
Она кивнула. Постояла. Ушла.
А я остался смотреть на глобус. Шесть лет назад была Сербия в виде Югославии на нём ещё. А на самом деле уже Сербия. И в Сербии – реальный учитель Деян. А в России – Анна Степановна, которая четыре месяца была невестой. И мошенник, которого, конечно, никогда не нашли.