Мия Бриз

– Опять каша подгорела. Мама отодвинула тарелку. Двадцать восьмой день моего нынешнего приезда. В этот раз я тут уже почти месяц. Гречка не подгорела. Я мешала её всё утро, пока мама дремала после капель. Но речь шла не про кашу. – Витя бы съел. Молча, – сказала мама и отвернулась к окну. Витя за два года был у мамы четыре раза. Я считала. По датам в ежедневнике: декабрь, март, июль и сентябрь. Один из четырёх раз — десять минут, заскочил отдать ключи от гаража. Я живу в Москве. Колледж, где я преподаю, разрешил удалёнку два года назад, когда у мамы случился микроинсульт...

Стук в дверь был обычный – два коротких, один длинный. Так стучит у нас директор, когда заглядывает на пятиминутку. Я стояла у доски, на ней мелом было выведено «части речи», и оборачивалась к двери уже с улыбкой – ждала, что войдёт Нина Алексеевна. Вошёл мужчина в чёрной лыжной маске. Я учу в этой школе двадцать лет. Двадцать лет, день в день, начинала смену в восемь утра, заканчивала в три. Третий «Б» – мой третий выпуск с нуля. Двадцать два ребёнка, я знаю каждого по почерку. И вот в одиннадцать утра во вторник в мой класс заходит человек, и я вижу у него в правой руке кухонный нож...

– Сорок четвёртый, говорите? – я достала коробку с верхней полки. – Сейчас примерим. Мужчина сел на низкую банкетку и стал расшнуровывать свой ботинок. Делал это медленно, как будто давно отвык от того, что обувь надо мерить. Бывает такое – приходит человек, и видно: один живёт. Не от грязи или запаха. От того, как он одевается. Слишком ровно, слишком чисто, как будто сам с собой по утрам договаривается. Я работаю в этом обувном почти двадцать лет. С тех пор, как Костя пошёл в школу. До этого сидела дома, как Сергей сказал...

– Виктор Михайлович, ты подписываешь или мы выпускаем без тебя? Артём Игоревич стоял в дверях моего кабинета. В руке держал наряд. Костюм, галстук, лицо человека, который только что вышел с совещания и торопится на следующее. Сорок один год, в депо третий месяц. До этого, говорят, рулил какой-то логистикой в Москве. Я отложил карту обслуживания и снял очки. На столе передо мной лежали бумаги по локомотиву ЭП20–017. Тот самый, который завтра должен идти на пассажирский маршрут Москва – Кисловодск...

– Лер, ну открой ты дверь. Я ж не чужой. В трубке шумел чужой подъезд – голос у Вити был ровный, даже какой-то тёплый. Полтора года тишины – ни звонка, ни алиментов толком, ни поздравления с днём рождения дочери. А тут вдруг «не чужой». – Что тебе надо, Вить? – Софку повидать. Я ж отец. Я сидела на кухне у мамы. Софья в комнате складывала какой-то домик из кубиков и шептала им что-то своё. Четыре года – она его не помнила. Совсем. Когда мы уходили, ей было два, и последнее, что она видела от отца – это как он валялся в коридоре, и я перешагивала через него с ней на руках...