Психоанализ и опера. «Майская ночь»: Эдип в гоголевских декорациях
Май. Тёплый вечер. Хата, пруд, луна. Парубок поёт под окном у девушки. Кажется — ну что тут разбирать, лирика, пастораль, черешня цветёт. Но подождите. Парубок поёт серенаду девушке, на которую положил глаз его собственный отец. А из пруда за ними наблюдают утопленницы. И в финале именно мёртвые женщины решат, кому достанется живая.
Опера Римского-Корсакова «Майская ночь» (1880) по повести Гоголя — на первый взгляд вещь простая, вся в лунном свете и соловьях. Но стоит копнуть — и обнаруживаешь, что отец с сыном делят одну женщину, мёртвая девушка из пруда знает про жизнь больше, чем все живые, а решает всё — слеза, записка и чей-то взгляд со стороны.
🎵 Песня Левко «Солнышко низко» — Сергей Лемешев, фильм «Музыкальная история», 1940
Что происходит в опере?
Левко, молодой казак, любит Ганну. Его отец Голова, сельский староста категорически против. С чего бы? А вот с чего: Голова сам повадился к Ганне. Сам заглядывает, сам комплименты крутит, сам чуть не мурлычет. Сыну он этого, понятное дело, не объясняет. А сын чувствует, но сказать «батько, вы же с ней заигрываете» не может. Потому что это батько.
Между делом Левко рассказывает Ганне старую историю. Они сидят у заброшенного панского дома, окна темны, рядом тихий пруд, и Левко говорит: тут когда-то жила девушка, Панночка. Отец привёл в дом новую жену. Жена оказалась ведьмой. Извела падчерицу, и Панночка бросилась в пруд. С тех пор русалки водят хороводы в воде, а ведьма-мачеха прячется среди них. И никто (!), никто не может её узнать. Ганна слушает, луна отражается в пруду, и вы чувствуете: что-то сдвинулось. Обычный вечер стал другим. Дом ожил. Вода ожила.
Ночью Левко приходит к пруду один. Поёт. И вода отвечает сначала рябью, потом светом, потом голосами. Русалки всплывают, бледные, лунные, и среди них та самая проклятая Панночка. Она просит: найди мачеху, укажи на неё. Левко вглядывается в хоровод - все одинаковые, все прозрачные, все печальные. Но одна совсем не такая. Он указывает. И в благодарность получает записку. Записка грозная, якобы от комиссара: приказываю женить сына. Голова читает, бледнеет, подчиняется.
Свадьба. Все живы. Май продолжается.
Отец и сын: Эдип на хуторе
В нормальном Эдипе - катастрофа. Глаза выколоты, мать в петле, хор рыдает. Греческая трагедия не оставляет вариантов: отец и сын не могут хотеть одну женщину, и кто-то за это заплатит.
А Гоголь говорит: могут. И ничего страшного не произойдёт. Потому что мы тут не в Фивах, а на хуторе. И тут другие правила.
Голова это ж не Лай. Голова смешной. Пузатый, самодовольный, с усами, которые он поглаживает каждый раз, когда чувствует свою значимость. Он хочет Ганну не от большой любви, а потому что привык! Я тут власть, значит, всё моё. Писарь - мой, винокурня - моя, и эта вот хорошенькая дивчина тоже как-нибудь моя будет. Это не страсть. Это нарциссическое «мне положено», обряженное в ухаживание.
А Левко? Левко бунтует, но по-гоголевски (язвительно и саркастично, как Гоголь умеет): не в лоб, а с выдумкой. Собирает парубков, устраивает ночные безобразия, дразнит отца, подначивае и Голова мечется по селу, хватает то Каленика-пьяницу, то свояченицу, то вообще чёрт знает кого. Все виноваты, кроме сына. Потому что сын в маске. Эдипальный бунт есть, а прямого столкновения тут нет.
Вот это мы знаем по кабинету очень хорошо. Семьи, в которых всё висит в воздухе, но ничего не произносится. Отец давит на сына, но «из любви». Сын огрызается но как бы «в шутку». Напряжение считывается моментально, а слов для него как будто не существует. Все всё понимают и все делают вид, что ничего не происходит.
У Гоголя и Римского-Корсакова этот конфликт разруливается без крови. Через смех и через помощь, которая приходит с совсем неожиданной стороны.
Старый дом у пруда: история, которую нельзя рассказать прямоЕсть в опере момент, который легко проскочить - а зря. Левко и Ганна сидят вечером у старого панского дома. Дом заброшен, окна черны, рядом пруд. И Левко начинает рассказывать.
Не жалуется на отца. Не говорит: «Батько хочет тебя отбить». Не выясняет отношения. Вместо этого — рассказывает легенду. Про девушку, которая жила в этом самом доме. Про мачеху, которая оказалась ведьмой. Про воду, которая приняла Панночку, когда земля отказала.
Почему он рассказывает это именно сейчас? Почему именно ей?
Потому что есть вещи, которые невозможно сказать напрямую. «Мой отец — мой соперник» невыносимая фраза для Эго. «В моей семье кто-то присваивает чужое и губит слабого» ещё хуже. Но если это упаковать в легенду, в «давнюю историю, которая случилась вот в этом доме» — тогда можно. Тогда рот открывается.
Фрейд написал целое эссе о жутком Unheimliche, и главная его мысль была в том, что по-настоящему пугает не чужое, а слишком знакомое, то, что должно было остаться скрытым, но вышло наружу. Заброшенный дом у пруда — не просто декорация. Это Unheimliche в чистом виде: место, в котором прошлое не ушло. Оно тут, оно рядом, оно смотрит из чёрных окон. И история Панночки - это не «страшилка на ночь». Это способ сказать правду голосом, который не дрожит, - потому что вроде бы речь не о себе, а о ком-то другом, давнем, выдуманном.
Мы это хорошо знаем. Пациент приходит и рассказывает «историю друга», «случай из книги», «сон, который приснился». И ты слушаешь — а слышишь его собственную жизнь, переодетую в чужой сюжет. Левко делает ровно это: рассказывает Ганне свою семейную драму голосом легенды. И Ганна слушает — завороженно, с распахнутыми глазами. Потому что таинственная история работает там, где прямое высказывание натыкается на стену.
А ещё — легенда делает кое-что со слушателем. Она приоткрывает дверь в ночной мир. Готовит. После неё пруд — уже не просто пруд, а место, где кто-то есть. После неё тёмные окна — не просто тёмные, а смотрящие. Левко рассказал Ганне историю — и заодно настроил собственную психику на встречу с тем, что живёт под водой. Без этой легенды он бы не смог ночью прийти к пруду и запеть. Он бы просто не решился.
Страшная история — это не развлечение. Это подготовка к встрече с бессознательным.
🎵 Речитатив и песня Левко — Владимир Атлантов
Панночка и мачеха: расщеплённая мать
Теперь к содержанию легенды. Потому что атмосфера атмосферой, а внутри этой истории спрятан ключ ко всей опере.
Была мать хорошая, настоящая. Потом мать исчезла, а вместо неё появилась мачеха. И мачеха оказалась ведьмой.
Любой человек, читавший Кляйн, тут навострит уши. «Хорошая грудь» и «плохая грудь». Ребёнок не может вместить, что одна и та же мать бывает тёплой и холодной, кормит и отказывает, любит и пугает. И он расщепляет: мама — это та, хорошая, которая была раньше. А эта чужая, злая, подмененная. Не мама, а мачеха.
Золушка, Белоснежка, Морозко - везде одна и та же конструкция. Мать умирает, на её место приходит ведьма. Сказка делает за ребёнка работу, которую психика не тянет: разводит хорошее и плохое по разным персонажам, чтобы можно было дышать.
Но «Майская ночь» добавляет ещё один поворот, и он-то самый интересный. Мачеха не просто злая, она прячется за чувствами. Она среди русалок, и выглядит точно так же, как остальные. Её не отличить.
А вот это уже не просто расщепление. Это то, что мы видим в семьях, где токсичность замаскирована настолько хорошо, что ребёнок вырастает с ощущением «мне плохо, но я не могу объяснить почему». Все нормальные. Все любят. Всё хорошо. А внутри — какая-то глухая тоска, от которой не получается избавиться. Потому что мачеха выглядит как все остальные русалки, и ткнуть пальцем не в кого.
И Панночка, обратите внимание, не может найти её сама. Ей нужен взгляд со стороны. Кто-то, кто посмотрит и скажет: вот эта. Вот она, та самая.
Ну скажите разве это не про нашу терапевтическую работу?
🎵 Сцена русалок из третьего действия — фильм-опера, 1972
Левко у пруда: мужчина, который умеет слушать
Самая красивая сцена оперы — Левко у воды. Он приходит ночью к пруду и поёт. Просто поёт. Не колдует, не произносит заклинаний, не требует — поёт. И русалки появляются. Не потому что обязаны, не потому что он их подчинил, — а потому что он оказался тем, кого стоит услышать.
Левко — вообще странный оперный герой. Он не богатырь, не хитрец, не волшебник. У него нет ни меча, ни плана. У него есть голос и способность прийти ночью к воде, не испугавшись. Если по Юнгу — это мужчина с живым контактом с Анимой, со своей внутренней женской частью. Пруд — старый как мир символ бессознательного: сверху гладь, снизу — целая жизнь, которая не видна при свете дня.
Все остальные мужчины в этой опере к пруду и близко не подходят. Голова сидит в своей конторе и распоряжается. Писарь строчит бумажки. Каленик ищет, где бы выпить. Они живут в дневном, посюстороннем мире — и для них вода ночью это просто вода, мокрая и бессмысленная.
А Левко чувствует: там, в глубине, есть кто-то, кто может помочь. Он не знает, как именно, не знает, чем — но идёт. И эта готовность прийти, сесть у берега, запеть и подождать — вот она-то всё и решает.
Мы же это видим в работе. Мужчина приходит в терапию и первые полгода пытается «решить проблему» — контролем, логикой, давлением. Не работает. А потом в какой-то момент замолкает. Перестаёт управлять процессом. Слушает. И вот тут начинают происходить вещи, которых он не мог добиться никаким напором.
🎵 Третье действие: «Как тихо, как прохладно тут» — песня Левко и появление русалок
Ганна: та, чьего желания никто не спросилА теперь про Ганну. Она — самый тихий голос в этой истории, и это неслучайно.
Её любит Левко. Её хочет Голова. За неё борются, о ней спорят, из-за неё устраивают ночные переполохи. Даже записка из пруда — и та про неё: «разрешаю женить».
А Ганна? Что хочет Ганна? Понятно, что Левко. Но это как-то само собой, фоном, по умолчанию. Её желание никто не выясняет — оно подразумевается. Она — не субъект истории, она то, из-за чего история случается. Территория, а не путешественник. Приз, а не игрок.
Можно списать это на эпоху когда опера писалась, мало ли, XIX век, патриархат, у Гоголя и не такое бывало. Но интереснее заметить другое. Ганна - это позиция. И мы встречаем её в кабинете часто. Женщина, которая приходит разобраться «в отношениях» и через какое-то время с удивлением обнаруживает, что годами была не участницей, а площадкой. Муж через неё выяснял что-то с собственным отцом. Или два мужчины мерились друг с другом, а она думала, что это всё про любовь к ней. Её желание не игнорировали, его просто не замечали. Она была так очевидно «призом», что вопрос «а ты-то чего хочешь?» никому не приходил в голову.
Опера про это не думает. Но мы можем подумать за неё.
Записка из пруда: как подавленное женское побеждает власть
Финал - блестящий. Панночка вручает Левко записку. Левко несёт Голове. Голова разворачивает, читает и немедленно подчиняется. Не сыну, не любви, не совести.
Бумажке. С печатью. Якобы от начальства.
Комедия? Конечно. Но какая глубокая.
Посмотрите, откуда пришла записка. Из пруда. От утопленницы. От девочки, которую когда-то погубила ведьма-мачеха. То есть символически — записку составила та часть женского, которая была уничтожена, затоплена, вытеснена. Ушла на дно. Но не пропала. Сохранилась в глубине - и в нужный момент вынырнула.
И вынырнула она не с криком, не с обвинением - а на языке, который власть понимает. На бюрократическом. С подписью и распоряжением. Записка — это подавленное переживание, которое наконец нашло форму, в которой его услышат.
Знаете, на что это похоже? На то, как иногда работает тело. Годами человек глушит какое-то чувство — и чувство не может пробиться через контроль. И тогда оно является как симптом: бессонница, приступ паники, боль в спине. На языке, который заставляет наконец обратить внимание. Записка из пруда — это симптом, который заговорил на языке Головы. Потому что другого языка Голова не знает.
Майская ночь: когда бессознательное выходит погулять
Почему май? Почему ночь?
С маем просто. Май -время, когда природа перестаёт стесняться. Всё цветёт, всё пахнет, всё хочет. Соловьи поют не от возвышенных чувств, а потому что им пора. Май — единственный месяц, в котором либидо чувствует себя как дома и не извиняется за это.
А ночь - это когда дневной начальник засыпает. Голова храпит, Писарь сложил бумаги, иерархия выключилась до утра. И из пруда поднимается то, что при свете дня невидимо: русалки, тоска, правда, желание.
У Гоголя украинская ночь всегда портал. Место, где привычные законы отменяются, где чёрт запросто таскает месяц из кармана, а утопленница может помочь парубку жениться. Это не мистика ради красоты. Это точнейшая интуиция: дневное сознание — не вся правда. Есть другой слой, не менее настоящий. Просто он показывается только тогда, когда контроль ослабляет хватку.
Римский-Корсаков написал для этого музыку такой нежности, что хочется просто закрыть глаза и не анализировать. Вот так, наверное, и звучит бессознательное, когда ему разрешают: не жутко, не грозно, а тепло и немного печально.
«Майская ночь» редкий случай как в опере так и в литературе: Эдипов конфликт, который обошёлся без жертв. Отец не убит. Сын не изгнан. Женщина жива и выходит замуж. А помощь пришла из-под воды — оттуда, где живёт отвергнутое, непрожитое, непризнанное.
Если «Кащей Бессмертный» про то, как перестать быть мёртвым, то «Майская ночь» про то, как услышать мёртвых. Не бояться их, не отмахиваться — а прийти к пруду, запеть и дать им ответить. Потому что иногда именно затопленное знает ответ на вопрос, с которым живые не справляются.
Для этого нужен май. Тёплая ночь. И готовность подойти к воде.
🎵 Увертюра к «Майской ночи» — Светланов, Государственный симфонический оркестр СССР
Автор: Семён Красильников
Психолог, Психоаналитик сексолог
Получить консультацию автора на сайте психологов b17.ru