Эвелина Марковна называла свой «Логан» аудиторией. Тесная, душная, с освежителем «Альпийская свежесть», который пах не Альпами, а намерением, — но аудитория. На приборной панели, придавленная солнцезащитным козырьком, лежала растрёпанная «Поэтика Достоевского» Бахтина с подчёркиваниями трёх поколений студентов. В кармане двери — красная ручка. Проверять было нечего уже четвёртый год, с тех пор как кафедру «оптимизировали», но рука без ручки чувствовала себя неодетой.
Она «подрабатывала». Слово это она произносила в кавычках даже мысленно — будто настоящая работа ждала её в каком-то параллельном расписании, стоило только дождаться звонка из деканата. Пассажиров она про себя звала аудиторией, вслух — «коллегой» или «молодым человеком», независимо от возраста и пола. Голосовому помощнику в приложении исправляла ударение: «Впрочем, вы безнадёжны».
Её рейтинг держался на 4,1 — оценка, которую она трактовала как «закономерное непонимание массами сложного нарратива». В отзывах писали: «всю дорогу читала лекцию», «не дала спокойно позвонить», «слишком много говорит». «Читала лекцию» она считала комплиментом и единственным честным отзывом среди прочих.
День начинался у бывшего корпуса филфака. Она парковалась напротив, пила чабрец из термоса и смотрела на окна второго этажа, где теперь сиял «коворкинг-хаб». В девять выходила на линию. К полудню успевала помянуть полифонию, хронотоп, карнавальную амбивалентность и обязательно — Фёдора Михайловича, которого подавала как общего знакомого: «А Достоевский, между прочим, вашу ситуацию описал ещё в шестьдесят шестом».
Бизнесмен сел у стеклянного БЦ, не отрывая телефон от уха. Костюм, наушник в одном ухе, запах хорошего парфюма и плохого настроения.
— …да мы их поглотим к концу квартала, синергия очевидна, миноритариев вычистим, это вопрос техники… — Он захлопнул дверь, не глядя. — На Пресню. Быстро.
Эвелина Марковна тронулась. Слушала минуты три. Челюсть её работала, как у человека, удерживающего непрожёванное слово.
— Раскольников, кстати, — произнесла она негромко, будто себе, в зеркало заднего вида, — тоже полагал, что его арифметика спасёт мир. Одна вредная старушонка против общего блага. Чистейшая синергия. И чем кончилось.
Он отнял телефон от уха.
— Это вы мне?
— Я размышляю вслух. Профессиональное.
— Можно просто ехать? — Он вернулся к разговору, но громкость убавил. — Перезвоню… да, я в машине.
Молчание держалось два светофора. Потом она не удержалась — она никогда не удерживалась:
— Вопрос ведь не в том, можете ли вы их поглотить. Вопрос — тварь вы дрожащая или право имеете. Достоевский на этом ломал героя четыреста страниц. У вас бюджет скромнее.
— Слушайте. — Он подался вперёд, между сиденьями. — Я плачу за дорогу, а не за… за это вот всё. Поставлю одну звезду.
— Поставьте, — кивнула она. — У меня их коллекция.
Он откинулся. За окном тянулась стройка, кран медленно нёс плиту. Он молчал дольше, чем собирался. Наушник вынул.
— А этот ваш… которого вычистили, миноритарий, — сказала она мягче, — он ведь не знает, что он арифметика. Думает, что человек.
Бизнесмен потёр переносицу. Сделка, о которой он всё утро говорил как о победе, вдруг прозвучала очень шумной и очень пустой — но в этом он бы не признался и под пыткой, тем более таксистке с Бахтиным под козырьком.
— Вот вы умная, — сказал он наконец, глядя в окно. — А есть что почитать… ну, про это. Почему хочется всё захапать, а потом пусто. Там у вас про удовольствие что-то было… Фрейд, кажется. «Принцип удовольствия».
Эвелина Марковна посветлела так, что чуть не пропустила поворот.
— «По ту сторону принципа удовольствия», голубчик. Перевод приличный, есть в «Лабиринте». Только начните не с него, а с «Недовольства культурой»: страниц меньше, а разочарования в человечестве — ровно столько же. Записать вам?
— Сам найду, — буркнул он, но достал телефон и что-то набрал. На Пресне, выходя, сунул в подстаканник пятьсот рублей сверх счёта и не сказал спасибо — мужчины его склада благодарят деньгами, чтобы не благодарить словами.
Она проводила его взглядом и поправила на цепочке очки. «Диплом не кормит, — подумала она, — но позволяет с достоинством объяснить хаму, почему он идиот. И раз в квартал идиот это даже слышит».
Телефон пиликнул: новый заказ от того же БЦ. Девушка лет двадцати пяти, уже на ходу что-то печатавшая в наушниках.
— Прошу, — Эвелина Марковна разблокировала двери и придвинула «Поэтику» поближе к себе, на всякий случай. — Садитесь, коллега. А скажите, вы Бахтина в оригинале читали или, прости господи, в пересказе? Нет? Ну тогда нам с вами точно по дороге.
Она тронулась, и красная ручка тихонько перекатилась в кармане двери.
Под вечер у торгового центра в машину ввалились двое — лет по двадцать с небольшим, в одинаковых объёмных куртках, с пакетами и общим горем на двоих.
— …и он такой: «это ты всё придумала, я ничего такого не говорил». Чистый газлайтинг. Я ему: ты обесцениваешь мои чувства. А он: ты токсичная. Я?! Токсичная?! — Первая, с фиолетовой прядью, говорила на одной ноте, на той, на которой обычно плачут. — Это он эмоционально недоступный нарцисс. Мне Алиса сказала, она по психологии шарит.
— Стопроцентный абьюзер, — подтвердила вторая. — Ред флаги с первого свидания.
Эвелина Марковна держала руль и считала до десяти. Досчитала до четырёх.
— Простите, что вмешиваюсь в семинар, — сказала она, — но это не нарцисс.
— А вас вообще-то не спрашивали. — Фиолетовая прядь поджала губы. — Вы водитель. Вам за дорогу платят.
— За дорогу, — согласилась Эвелина Марковна. — Семинар бесплатно. Это не нарцисс, девочки. Это надры́в.
— Чего?
— Достоевский, «Братья Карамазовы». — Она перестроилась в левый ряд с лёгкостью человека, нашедшего наконец свою тему. — Ваш молодой человек не злодей. Он хуже. Он артист. Ему не власть нужна — ему нужна сцена и зрительница в первом ряду, которая рыдает. Он сам себя унижает, чтобы вы кинулись поднимать. Оскорбляет, чтобы вы доказывали, что любите. Карманный Фёдор Павлович. Сладострастник чувств. Питается вашей реакцией, как, простите, упырь.
В машине стало тихо, как на хорошей лекции.
— Бож, — выдохнула вторая. — Это буквально он.
— И что делать-то? — Фиолетовая прядь уже сидела вполоборота, забыв про пакеты.
— Контригра простая, но требует характера. — Эвелина Марковна понизила голос, будто диктовала конспект. — Уберите реакцию — и он голодает. Он вам сцену — вы ему ровную интонацию. Он: «ты всё придумала» — вы: «возможно» — и смотрите в окно. Повышает ставку — вы зеваете. Достоевский четыреста страниц доказывал: надрыв без второго участника не живёт. Это театр одного актёра, а зал встал и ушёл. Через неделю он либо станет человеком, либо найдёт себе другую зрительницу. И то и другое — ваш выигрыш.
— Это. Так. Валидно, — сказала вторая с расстановкой. — Можно записать? Как фамилия? Достоевский?
— Запишите: «Братья Карамазовы», книга четвёртая, глава так и называется — «Надрыв». И заведите уже читательский дневник, в вашем возрасте стыдно.
— Вы просто база, — фиолетовая прядь сфотографировала табличку с фамилией водителя. — Я вам в приложении пятёрку влеплю и отзыв напишу. Вы как коуч, только бесплатно!
— Я доцент, — сказала Эвелина Марковна. Но они уже выгружались, хохоча, и фраза осталась в салоне вместе с запахом их жвачки.
Телефон пиликнул раньше, чем захлопнулась дверца. Она налила себе чабреца, сделала глоток. «Доцент, — повторила про себя, без обиды, скорее проверяя, держится ли ещё слово. — Только бесплатно».
К окну подошёл мужчина в строгом пальто, постучал, сел.
— Куда едем, коллега? — спросила она, придвигая «Поэтику» поближе, на всякий случай. — И сразу: Бахтина читали? Нет? Прекрасно. Нам с вами как раз есть о чём поговорить по дороге.
Она тронулась. Красная ручка тихонько перекатилась в кармане двери.
Мужчина в строгом пальто постучал в стекло, сел сзади, не здороваясь, и сразу уткнулся в телефон.
— Куда едем, коллега? — Эвелина Марковна придвинула «Поэтику» поближе, на всякий случай. — И сразу: Бахтина читали?
— Бахтин. — Он усмехнулся, не поднимая глаз. — Мило. У нас на биеннале им лет десять уже никто не оперирует, бабушка. Сейчас другая оптика.
— «Бабушка» осталась в девяностых вместе с вашей оптикой, — сказала она, выруливая. — Бахтин — нет. Так куда?
— В парк. Туда, где всё «проблематизируют», — отозвался он с интонацией человека, цитирующего самого себя. — Открытие. Инсталляция про телесность, отчуждение, гротескное тело в постгуманистической рамке. Вам не объяснить.
— Гротескное тело — это Бахтин, голубчик. «Творчество Рабле». — Она спокойно перестроилась. — То, что ваш художник зовёт постгуманизмом, описано на материале шестнадцатого века: тело, которое ест, рожает, умирает и хохочет над собственной смертью. Он не открыл телесность. Он её переоткрыл, не прочитав сноску. За это теперь, я полагаю, дают грант.
В зеркале было видно, как он медленно опустил телефон.
— А куратор, который это «собрал», — продолжала она, — наверняка пишет в пресс-релизе «деконструкция» там, где имеет в виду «я не дочитал». Деконструкция — это Деррида, а не синоним беспорядка.
Он молчал минуты три. Потом убрал телефон в карман совсем.
— Стоп. Вы где преподавали?
— Преподавала. Теория литературы. Кафедру закрыли.
— Вы разбираетесь лучше половины моих коллег. — Сказал он с тем удивлением, с каким сноб обнаруживает ум в обслуживающем персонале. — Я серьёзно. У меня журнал. Нам нужен человек, который умеет думать и складывать слова. Колонка, редактура, лекции иногда. Я дам контакт, приходите на разговор.
Эвелина Марковна притормозила у входа в парк. Посмотрела на него в зеркало — спокойно, чуть насмешливо.
— В моём возрасте начинать новую карьеру? — Она качнула головой. — Спасибо. В такси я хотя бы знаю, кто платит.
— Это… самоирония? — Он замешкался, держа дверь.
— Это счётчик, голубчик. Четыреста двадцать. Картой удобнее.
Он расплатился, помедлил и положил на торпеду глянцевую визитку с засечками в шрифте — поверх Бахтина. Вышел, не обернувшись, как человек, сделавший щедрый жест и торопящийся его забыть.
Эвелина Марковна посмотрела на визитку. Подвинула её мизинцем — ровно настолько, чтобы та не закрывала корешок книги. Брать не стала.
Телефон пиликнул: новый заказ. Через минуту дверца открылась, плюхнулся парень с рюкзаком и сразу уткнулся в экран. Визитка соскользнула в щель у рычага и пропала.
— Куда едем, коллега? — спросила она, привычным движением придвигая «Поэтику» поближе, на всякий случай. — И сразу скажите: Достоевского в школе читали или проходили? Это, знаете ли, две совершенно разные операции.
Она тронулась. Красная ручка тихонько перекатилась в кармане двери.