Надька вышла из автобуса и остановилась. Ветер тут же поймал её за капюшон и дёрнул назад, будто сказал: «Куда пошла».
Вернуться бы. Магазин через двор, ботинки уже промокли, и холодильник совсем пустой. Пятёрочка работает до двадцати трёх, успеет. Надька подтянула капюшон под подбородком и пошла, наклонив голову против ветра.
В Перово в феврале так и бывает: с утра слякоть, к вечеру подморозит, и начнёт нести с запада снежную крупу прямо в лицо. Надька переехала сюда полгода назад, купила наконец двушку в «Парковом», новостройке на улице Вешняковской. Гордилась этим тихо, про себя: первый раз в жизни своё. Без бывшего мужа, без маминой однушки на Кузьминках, где из щелей дуло. Своё.
До магазина шла быстро. В магазине взяла корзину и остановилась у холодильника с молоком, подумала, что надо было список написать.
И тут услышала знакомый смех.
Светку она бы узнала из тысячи. Хотя Светка поменялась, конечно. Округлилась. Волосы темнее стали, или краска другая. Тащила коляску одной рукой, в другой держала корзину. Рядом шёл мальчик в таком толстом комбинезоне, что шея не гнулась.
— Надька. — Светка остановилась посреди прохода и посмотрела так, будто увидела НЛО. — Ты что ли?
— Я. — Надька тоже остановилась. Перехватила корзину в другую руку, зачем-то. — Ты тут живёшь?
— Вон в том доме, — Светка кивнула куда-то за стену. — Три года уже. Ты давно переехала?
— С августа.
Они смотрели друг на друга, и немного неловко, и немного радостно. Двадцать лет. Расстались после того, как Надька разошлась с мужем и переехала к маме, а у Светки тогда всё закрутилось: переезды, новая работа, позвонила один раз, потом ещё один, и как-то само собой разошлось. Жизнь разошлась. Так бывает.
— Это Антошка, — сказала Светка и дёрнула сына за рукав, — поздоровайся. А в коляске Полинка, уже спит, понятное дело.
Антошка посмотрел на Надьку исподлобья и буркнул «здрасьте».
— А мне всё время кажется, что ты с детьми так и не решилась. — Светка сказала это без подначки, просто как факт. — Помнишь, говорила — не хочу, не моё.
— Ну так и есть. Не моё. — Надька пожала плечом. — Это нормально.
— Нормально, конечно. — Светка смотрела как Полинка спит в коляске, укутанная до носа. — Только поздно это понимаешь. Что нормально, что нет.
Они записали номера прямо у полки с крупой. Антошка дёргал мать за рукав и говорил, что хочет домой. Надька взяла молоко и хлеб, добавила яйца, и у кассы вдруг подумала: вот и всё. Встретились случайно в феврале, обменялись номерами, и разойдёмся снова. Бывает и так.
Но через две недели Светка позвонила.
Пришла Надька в субботу вечером, принесла торт из ВкусВилла, дороговато, ну и ладно. Светка открыла дверь с кухонным полотенцем в руках, за ней сразу возник Антошка.
— Ой, торт! — сказал он и исчез.
Квартира у Горюновых была живая. Не в том смысле, что красивая, в том смысле, что везде что-то стояло, лежало, валялось. Детские рисунки на холодильнике, наклейки на зеркале в прихожей, резиновые сапожки посреди коридора. Полинка сидела на ковре и строила из кубиков что-то понятное только ей.
— Лёня придёт к восьми, — сказала Светка из кухни. — Сам сказал, раньше не успеет.
Пришёл в девять. Зашёл, не снимая ботинки, бросил ключи на тумбочку.
— Гости? — спросил, глядя на Надьку.
— Школьная подруга Надежда, — сказала Светка. — Помой руки, ужинать будем.
Лёня помыл. Сел за стол. Был он, в общем-то, ничего, широкоплечий, с тёмными глазами, только смотрел как-то вот (Надька потом не могла объяснить это «вот» даже себе), слишком внимательно, что ли. Ел молча, потом спросил Надьку, где работает, есть ли кто-то. Не грубо. Просто как-то... с интересом.
— Никого нет, — сказала Надька коротко.
— Надо же. — Лёня поднял на неё глаза и улыбнулся. — Странно.
Светка в тот момент вставала за хлебом и не слышала.
Потом дети пошли спать, и они трое сидели на кухне. Светка жаловалась тихо, по-бабьи, не злобно, но устала, это было видно. Говорила, что Лёня в рейсах через неделю через две, а когда дома, лежит или выпивает «для разрядки», с детьми не сидит. Лёня слушал с видом человека, который всё это слышит не первый раз и давно уже не объясняется.
— Ладно, — Светка махнула рукой. — Вот вы посидите, я Полинку проверю, она опять, наверное, укрылась наполовину.
Ушла. Надька сидела за столом, и Лёня сидел напротив. Пауза была длинная.
— Ты, значит, одна, — сказал Лёня.
— Одна.
— Ну и как?
— Нормально. — Надька встала, взяла со стола пустую чашку. — Пойду Светке помогу.
Светка так и сказала: «Лёня, проводи Надьку, поздно уже». Надька открыла рот возразить, но Светка уже ушла в коридор, дочка пискнула в комнате. Лёня пожал плечами и надел куртку.
На улице было темно. Снег шёл мелкий, сухой. Шли молча, метров сто всего. У подъезда Надька сказала «спасибо, дальше сама». Потянулась к домофону.
— Не торопись, — сказал Лёня и взял её за руку.
— Лёня.
— Ты ж одна, и я понимаю — хочется. — Он говорил тихо, почти шёпотом. — Приглашай на чай, не обижу. Светке не скажу, ей и так хватает.
Надька отдёрнула руку.
— Открой дверь подъезда и иди домой.
— Да ладно тебе, чего ты. — Он шагнул к ней, и она успела шагнуть назад — наткнулась на домофонную панель.
Надька не испугалась, если честно. Скорее рассвирепела.
— Пусти. Или я кричу.
— Не ори, — Лёня тихо засмеялся. — Разбудишь людей.
— Именно.
Она крикнула. Не очень громко, но резко. Где-то над ними хлопнула форточка, потом лязгнул замок, и на лестнице зажёгся свет. Высунулся дед в майке.
— Что за дела? — сказал он хрипло, глядя вниз.
Лёня отступил. Сунул руки в карманы.
— Всё нормально, — сказал он деду. — Проводил, ухожу.
И ушёл.
Надька зашла в подъезд и постояла на первой ступеньке. Руки немного тряслись. Она сжала кулаки в рукавицах, поморщилась, выдохнула пар. Прислушалась, только лифт гудел где-то наверху. Пошла домой.
На следующий день Светка позвонила в десять утра.
— Значит, своего мужика нет — на чужого? — Голос был тихий и злой. Гораздо страшнее, чем если бы орала. — Что, думала, я ничего не замечаю?
— Свет.
— Я не хочу слышать. Чтобы ноги твоей больше не было. — И отключилась.
Надька посидела с телефоном в руке. Позвонить обратно? Объяснять что? Лёня, конечно, выдал свою версию. Конечно.
Она не перезвонила.
Через неделю, потом через две. Светка молчала. Надька тоже. Работа, вечера в новой квартире, которая ещё не стала совсем своей, слишком тихо, слишком пусто. Зато своя.
Иногда Надька думала: надо было всё-таки объяснить. Потом думала: зачем? Не поверит. Или поверит, но тогда встанет другой вопрос, что ей с этим делать? С Лёней, с детьми, с двадцатью пятью годами брака? Надька бы тоже не поверила. Легче злиться на подругу.
Так прошёл март.
В начале апреля Надька вышла во двор, хотела дойти до «Петровича», что-то прикупить по мелочи. У детской площадки стояла Светка с коляской. Антошки не было. Полинка спала.
Светка увидела её первой. Не отвернулась.
Надька подошла. Встала рядом. Молчали.
— Знаю, — сказала Светка, не глядя. — Он не первый раз. Я знала, что это рано или поздно.
— Ничего не произошло, — сказала Надька.
— Я знаю. — Светка наконец повернулась. Глаза у неё были без слёз, просто устали. — Это я злилась не на тебя. На него. Проще было на тебя.
Больше они ничего не говорили. Стояли рядом, Полинка во сне сопела, по двору гнало апрельский мусор. Надька поправила шарф. Светка покачала коляску.
Уходя, Надька оглянулась. Светка качала коляску, смотрела ей вслед. Надька подняла руку, коротко, как когда-то у школьного крыльца, и пошла к «Петровичу». Шарф снова сполз набок, она намотала его потуже и прибавила шагу.
Бывало с вами такое: подруга обвинила тебя в том, чего ты не делала, а объясниться не получилось? Я бы, наверное, всё-таки позвонила обратно в тот же день. Или нет. Честно, не знаю. Если узнали себя или подругу в этой истории, подпишитесь: я пишу про то, о чём обычно молчат, стоя во дворе у чужой коляски.