На вопросы "Родины" отвечает директор Центрального музея древнерусской культуры и искусства имени Андрея Рублёва, доктор искусствоведения, профессор Геннадий Попов.
Геннадий Викторович, как бы Вы могли с точки зрения искусствоведа, историка культуры охарактеризовать ту эпоху, в которую жил преподобный Сергий Радонежский?
Геннадий Попов: Во-первых, это, конечно, время, когда всё ещё разделённые, раздробленные русские княжества начинают тяготеть к объединению и налаживать связи с остальным православным миром. Оживляются контакты с Константинополем, с патриаршим двором; на Руси появляются и выходцы из греческой монастырской среды. Здесь работают писцы, создаются переводы новых греческих текстов - в том числе связанных с исихастской традицией, со школой Григория Паламы (хотя на Руси исихастские воззрения были в большей степени основаны на "Лествице" Иоанна Лествичника - наши монахи не очень углублялись в сферы мистического богословия).
Начиная с митрополита Феогноста, с середины XIV века, к нам уже регулярно приезжают греческие мастера-изографы. Этому способствовало то обстоятельство, что в Греции сокращается количество заказов (хотя уровень их исполнения поразительный - вспомним очарование росписей монастыря Хора). В 1370-е годы в Москву через Новгород прибывает Феофан Грек - художник великий, даже на фоне общего взлёта православной культуры того времени.
Читайте "Родину" в Макс - подписаться
Сегодня нам известно, что в Москве Феофан создал три главных комплекса фресок - в Рождественской церкви с приделом Лазаря в Кремле (около 1395 года), в погребальном великокняжеском Михаило-Архангельском храме (1399 год) и, наконец, в Благовещенском соборе "на великого князя дворе" (1405 год). В последнем случае он работает во главе группы художников, в которую входят как мастера второго ряда, так и "старец" (то есть инок) Прохор с Городца и Андрей Рублёв.
Феофан Грек не мог не заворожить умы москвичей. Епифаний Премудрый в начале XV века пишет о Феофане как о чудесном философе, который мог вести умнейшие беседы и одновременно создавать своей кистью прекрасные фрески. В послании Епифания рассказывается, каким замечательным знанием художественных предметов, иконографии обладал приезжий грек. Был Феофан и знатоком константинопольских святынь. Скажем, по просьбе того же Епифания он изображает некоторые детали знаменитой Софии Константинопольской - причём рисует не весь храм, а его фрагменты, говоря при этом своему собеседнику: тебе этого будет довольно, чтобы представить всё остальное.
Что это был за рисунок?
Геннадий Попов: Миниатюра в Четвероевангелии. К сожалению, книга не сохранилась. Однако до нас дошли копии - правда, достаточно ранние - миниатюр с изображением Церкви Святых Апостолов в Константинополе, где был похоронен Константин Великий и целый ряд императоров. И можно предположить, что инициатива создания таких вкладных листов в евангельские тексты на русской земле тоже принадлежит Феофану, как человеку, прекрасно разбиравшемуся в священной топографии и архитектуре.
Читайте также:
Андрей Рублев и Даниил: Делили келью, творили и умерли в один год
По деятельности Феофана Грека можно судить о степени приобщения Москвы к культуре византийского, восточно-христианского мира. Надо сказать, не только в поднимавшейся столице великого княжения, но и в других, гораздо менее крупных центрах ощущался в ту эпоху духовный и интеллектуальный подъём. Возьмём тот же Радонеж - маленький городок, в который перебралась семья Сергия из-под Ростова. Можно судить о среде, которая сложилась в этом поселении-крепостце, по тому, сколько святых происходит из Радонежа. Это родители св. Сергия Кирилл и Мария; старший брат преподобного св. Стефан - настоятель московского Богоявленского монастыря; - племянник Сергия св. Феодор - сын Стефана, впоследствии игумен Симонова монастыря в Москве, архиепископ Ростовский, известный как переводчик, иконописец. С Радонежской же землёй связан Андроник - первый игумен Спасо-Андроникова монастыря в Москве, где разместился наш музей. И, конечно, многие другие собеседники и сподвижники Сергия…
Радонежский край находился во владениях Владимира Андреевича Серпуховского и Боровского, будущего героя Куликовской битвы. Это был удивительный мир уединения и взаимного духовного обогащения. В тех местах до сих пор сохранился наводящий на глубокие размышления тип русского пейзажа, воспетый Нестеровым. Конечно, этот природно-культурный ландшафт не мог не влиять на умонастроение будущего святого… Кстати, я считаю, что сегодня охраны достойны не только конкретные памятники, но и весь исторический ландшафт как таковой - без него невозможно полноценное восприятие культуры прошлого. Необходимо разрабатывать и закреплять эту категорию!
Можно ли обнаружить в биографии Сергия какие-то духовные черты, имеющие ростовское происхождение? Он покинул Ростовскую землю совсем маленьким, но кое-что мог воспринять на уровне семейных традиций. А ведь Ростов был центром учёности для всей Северо-Восточной Руси. В Григорьевском затворе - крошечном монастырьке на территории Ростовского Кремля - на одном клиросе пели по-гречески, на другом - по-русски; есть предположения, что там существовало училище, где изучались греческий и другие языки, действовали библиотека и скрипторий.
У нас нет данных о том, знал ли Сергий по-гречески. Однако для его деятельности характерно отсутствие языковых и культурных барьеров, которые затрудняли бы связи с греческим миром. В его монашеской общине уделялось особое внимание просвещению (племянник святого получил первые навыки работы с греческими текстами в Троицкой обители). Аскетический и литургический дар Сергия также имеет отчётливо опознаваемые византийские черты. Надо сказать, что подобный же дар был у Кирилла Белозерского, принявшего постриг в Симоновом монастыре у Феодора, племянника Сергия, и неоднократно посещавшего Троицкую обитель.
Радонеж, Троицкий монастырь, Симонов монастырь… Эти места определяли рождение будущей московской культуры - и аскетической, и художественной. Хотя даже Симонов и Андроников были, строго говоря, подмосковными обителями, отделёнными от города лесными чащами и заболоченными устьями Яузы и других рек.
Так что общекультурный фон эпохи определялся не только греческим влиянием. Москва - ещё не рублёвская, а предрублёвская - формировалась как серьёзный культурный центр. В крае возрождалось белокаменное зодчество, книжная культура. Из Коломны - южного форпоста Москвы - происходят несколько интересных произведений второй половины - конца XIV века - скажем, икона Бориса и Глеба с житием из церкви в Запрудах. Очень интересен образ Николы Угрешского, возможно, написанный по заказу Дмитрия Донского. В этих иконах прочитывается знакомство с константинопольскими образцами - и в то же время это памятники глубоко русские, для них характерна мягкость линий, нежность цветовых сочетаний.
Какое влияние оказал на развитие русской художественной культуры Троице-Сергиев монастырь в ранний период своего существования?
Геннадий Попов: Я не думаю, что в XIV веке он был центром какой-либо художественной школы - несомненно, он в первую очередь был центром аскетики. Это была довольно жёсткая аскетика. Доброта Сергия - одно, а чёткое исполнение всех монашеских правил и норм - совсем другое… В то же время добровольно принимаемые на себя лишения были просветлены идеей служения Троице. Как известно, Сергий воспринимался как избранник Пресвятой Троицы - об этом свидетельствует предание о том, что ещё младенцем в утробе матери он трижды подал голос во время церковной службы. Троицкая обитель на заре своего существования была небольшой, деревянной. Народу в монастыре было немного, но народ этот был совершенно особого качества.
Можно ли говорить, что в эпоху Сергия Радонежского и Андрея Рублёва русская культура как раз обретает свой язык, свою неповторимую интонацию, выстраивая её через определённые заимствования, но оставаясь в то же время глубоко национальной?
Геннадий Попов: Греческий аскетизм, южная, пылкая острота в раннемосковских памятниках уже чуть-чуть смягчены. Резкая, как будто на острие ножа, балканская живопись здесь как будто расплывается в русских полях. И не случайно И. Э. Грабарь, а вслед за ним и другие художники и искусствоведы после раскрытия рублёвской "Троицы" писали, что в её красках открывается русское поле раннего лета с его голубым небом, золотыми и зелёными тонами… С точки зрения научной, это, конечно, вольности, но с точки зрения эстетической и человеческой эти наблюдения очень глубоки.
Да, всё изменилось с Рублёвым. У него есть глубочайшее чувство национальных ценностей в культуре и такое же знание константинопольской традиции. Пусть меня ругают коллеги, но у меня есть чёткое ощущение, что без Константинополя этот мастер не мог состояться. Помните, в детской сказочке есть такое присловье: "коржики лучше на вкус, чем на слух"? Нужно попробовать коржик, чтобы понять, что это такое. Без физического соприкосновения с культурно-художественной средой Византии иконописец просто не представлял бы себе, как ему создавать такие шедевры.
Хочется верить, что Рублёв всё-таки съездил в Византию - как московский инок, он вполне мог побывать там и научиться, по словам Грабаря, управлять этими удивительными розово-голубыми тонами. В творчестве Рублёва есть поразительная черта: даже если на иконе нет небесно-голубого, этот цвет как бы предполагается, без него не существует строй всей композиции.
Я бы сказал, что перед нами - момент откровения: когда вы смотрите, скажем, на иконы "Звенигородского чина", не покидает ощущение, что мастер никогда не смог бы создать столь совершенные образы, если бы не имел живого, личностного соприкосновения с высшей, духовной реальностью, если бы не имел возможности её "портретного" прочтения. Это - осязательное прозрение, не объяснимое ничем, кроме чуда гениальности.
При всей своей русской уникальности творчество Рублёва находится в русле развития искусства Византийского содружества. В эту эпоху создаются замечательные ансамбли фресок как в Константинополе, так и в Сербии, Македонии (церковь апостола Андрея на Треске). Мастера не боялись красоты внешней, насыщая её особой одухотворённостью. Иконопись была сферой высокого профессионализма, хотя могла существовать и как область монашеского рукоделия: тот же Дионисий Глушицкий пишет иконы для частной молитвы (наряду с тем, что вырезает посуду), но когда ему для храма требовался иконостас - он едет в столицу епархии Ростов, к изографам-профессионалам. Именно такая плеяда иконописцев сложилась вокруг Феофана Грека, а затем Андрея Рублёва.
Получается, что аристократическая византийская традиция укореняется в глубоко провинциальной Залесской Руси.
Геннадий Попов: В сущности, да. Но высокое искусство и здесь остаётся уделом немногих. Число памятников-шедевров невелико, но в эпоху Сергия их количество необычайно возрастает. Вообще, время Сергия - это время концентрации сил: духовных, интеллектуальных, творческих. Такой подъём был, конечно, соотнесён с освобождением от ига, со становлением государства - и продолжался вплоть до Иоанна III, с его уже, по сути, ренессансным восприятием культуры.
Характеризуя культуру сергиевского времени, мы не можем пройти мимо ещё одной её черты - удивительной всеобщности духовных устремлений и ценностей. Это была эпоха цельности, единства духовного пространства, когда, например, житие Димитрия Донского прославляет его не с княжеской, а с церковной, иноческой точки зрения. Сергия чтут и перед ним склоняются все - от крестьянина до великого князя.
Сергий, сам не будучи ни книжником, ни иконописцем, тем не менее оказал определяющее воздействие на развитие русской культуры. Данный им импульс продолжал ощущаться спустя века… В чём тайна этого влияния?
Геннадий Попов: Прямого влияния на художественную культуру преподобный не оказал, да, наверное, и меньше всего об этом думал. А вот опосредованное влияние - да, было мощнейшее. Оно заключалось в исходившем от фигуры Сергия ощущении бесконечной духовной доброты и милости, столь ярко контрастировавшем с тем жестоким веком. Это воспринималось как прозрение будущего.
Эпоха Сергия - время духовных, культурных и художественных ожиданий. А ведь в 1382 году Москва - уже после Куликова поля! - была дотла разорена ордой Тохтамыша. Но сразу же начала вновь отстраиваться, сюда вновь устремились мастера… В 1390-е годы появляется когорта замечательных резчиков и архитекторов: скажем, строится храм Рождества Богородицы в Кремле - думаю, что внешне он походил на Успенский собор в Звенигороде, был таким же тончайшим, ажурным, пронизанным декоративными элементами, окнами-розетками.
Итак, влияние Сергия было косвенным, но оно преобразовало мир, внесло в русскую культуру новый мировоззренческий аспект. Исступлённость южной аскетики зазвучала по другому: подвиг стал требоваться "по силе и возможностям" (этой позиции придерживался даже суровый аскет Нил Сорский).
Как это отразилось в живописи? В годы жизни Сергия мы ещё почти не видим художественного взлёта. Он начинается около 1400 года: ещё жив Феофан Грек, расцветает творчество Даниила (который, видимо, руководит московской иконописной мастерской). Однако его имя оказалось забыто, в отличие от его друга и "сопостника" Андрея Рублёва… Один источник - правда, довольно поздний - сообщает, что икона Рублёва "Троица" была написана "в память и похвалу" преподобному Сергию. Связь этих двух фигур - несомненная. Вообще, с Сергием был связан любой представитель высокой духовной среды на Руси.
Сергий, не будучи сам изографом, находился в центре активного процесса созидания культуры: корреспондентом Сергия (и, кстати, его племянника Феодора) был митрополит Киприан. Он, как известно, прибыл на Русь с Балкан. С собой Киприан привёз немало рукописей; с ним в Москву приехали мастера… Линию Киприана продолжил в начале XV века митрополит Фотий. При нём уровень художественного мастерства на Руси был уже не ниже, чем в дворцовых мастерских Константинополя.
Спасо-Андроников монастырь, ныне Музей древнерусского искусства имени Андрея Рублёва, ведь также освящён памятью о преподобном Сергии и его сподвижниках…
Геннадий Попов: Монастырь основан по желанию митрополита Алексия, который в 1350-е годы, посещая Константинополь, на обратном пути попал в бурю. Взмолившись к Богу, он дал обет, что, если спасётся, построит монастырь в честь церковного праздника, на который придётся его чудесное избавление. Буря утихла… То был день празднования Перенесения из Эдессы в Константинополь Чудотворного образа Нерукотворного Спаса.
Алексий вкладывает средства в основание нового монастыря на Яузе. В ГИМе, кстати, хранится икона Нерукотворного Спаса, которая, вероятно, была привезена Алексием из Константинополя и долгое время являлась святыней Андроникова монастыря. Митрополит обратился к Сергию, самому высокому по авторитету подвижнику тех лет, и троицкий игумен направил настоятелем новосозданной обители человека "из своих мест" - Андроника. Эти события отражены на житийной иконе святителя Алексия, принадлежащей кругу Дионисия, хранящейся в Третьяковской галерее.
Существуют известия, что в выборе места для будущей обители принимал участие (вместе с Алексием и Андроником) сам "Игумен Земли Русской". Есть сведения, что монастырская часовня "Проща" на улице Сергия Радонежского стоит на том самом месте, где, по преданию, состоялось прощание Сергия с его учеником Андроником. Часовня была перестроена и обрела современный облик в 1892 году, к 500-летию преставления Сергия.
Несколько столетий монастырь был очень маленьким. Здесь были перелески, луга - ещё в XVII веке опахивали отроги холма, на котором возвышались стены обители. На территории Спасо-Андроникова монастыря сохранился древнейший некрополь в Москве.
Имеется предание, что Андрей Рублёв был в числе иноков Андроникова монастыря. Насколько это достоверно? Не сохранились произведения, которые свидетельствовали бы о наличии иконописной мастерской в Андрониковом. Вряд ли скромная обитель могла содержать большую группу мастеров иконного дела: доски, краски и иные материалы стоили весьма дорого. Вот перепиской книг здесь занимались активно, причём выполняли даже митрополичьи заказы. Писцов было по тем временам много - до восьми человек…
Читайте также:
Епифаний Премудрый - кто это и что сделал
Но совершенно точно, что Андрей здесь бывал и жил в Андрониковом монастыре. Духовная грамота Иосифа Волоцкого 1507 года говорит о том, как Андроник, его будущий преемник Савва, Даниил Чёрный, Андрей Рублёв "и иные чудные старцы" пришли сюда из Троице-Сергиевой лавры. Кстати, в Иосифо-Волоколамский монастырь на протяжении 1540-1560-х годов поступили несколько икон письма Андрея Рублёва и приписываемых ему. Все вкладчики связаны с Симоновым монастырём! Не был ли великий мастер иноком именно этой обители? По крайней мере, известно, что в Симонове жили мастер золотых дел и иконописец. Оттуда происходил и Дионисий - будущий великий изограф, которого многие считают продолжателем дела Рублёва.
В 1425 году начинается распря за московский великокняжеский престол. Круг заказчиков и круг исполнителей произведений резко сузились. Только в 1460-е годы вновь появляются значительные творения, которые можно связать с Москвой. И мы видим, что импульс, данный в сергиевскую эпоху, оказался столь мощным, что донёс многие духовные смыслы до времён Дионисия, пусть в иной интонации, но столь же непреложно.
Достопримечательности и святыни Спасо-Андроникова монастыря в Москве (СМОТРЕТЬ ФОТО)
Автор: Сергей Антоненко