В 1845 году Российская империя наконец обзавелась первым полноценным уголовным кодексом. Чиновники гордились: 2224 статьи, двенадцать разделов, всё строго и по закону. История зафиксировала этот момент как победу юридической мысли.
Только вот читать этот закон было страшновато.
Не потому что он был жестоким. Жестокими бывают законы военного времени. «Уложение о наказаниях уголовных и исправительных», утверждённое Николаем I 15 августа 1845 года, было другим. Оно было логичным — и именно эта логика вызывает оторопь спустя почти двести лет.
Разделы шли в строго определённом порядке. Сначала — преступления против веры. Потом — против государя. И только потом — всё остальное.
Это не техническая деталь. Это манифест.
Статья 182 объясняла, что ждёт того, кто «дерзнёт публично в церкви возложить хулу» на Бога, Богородицу, святых или их изображения. Лишение всех прав состояния и каторга на срок от двенадцати до пятнадцати лет. В рудниках. Если же оскорбление прозвучало не в церкви, а просто на улице — те же поражение в правах плюс каторга от шести до восьми лет, телесные наказания плетьми и клеймение.
Клеймение. В середине девятнадцатого века.
Дальше шли статьи, которые могли бы показаться параноидальными, если бы не были буквой закона. Статья 190: переход в ислам — каторга от восьми до десяти лет. Статья 192: если один из супругов не христианин и воспитывает детей не в православии — расторжение брака и ссылка в Сибирь. Статья 196: вероотступникам запрещалось видеться с собственными детьми — до возвращения в лоно церкви.
Государство входило в спальню, в детскую, в семейный уклад.
Статья 198 предусматривала заключение до двух лет за уклонение от крещения детей в православной вере. Статья 222 — арест до трёх месяцев, если православного верующего похоронили без положенного ритуала. Статья 223 — пятнадцать лет за оскорбление святыни. Статья 227 — до полугода тюрьмы за оскорбление священника.
Назовём вещи своими именами: перед нами не уголовный кодекс. Перед нами — инструкция по управлению сознанием.
Государственные преступления шли следом, и здесь тоже всё было выстроено по иерархии. Статья 263 грозила смертной казнью за любое «злоумышление» против особы государя — включая умысел ограничить его власть. Статья 267 обещала каторгу от десяти до двенадцати лет тому, кто распространял «письменные или печатные сочинения с целью возбудить неуважение к верховной власти». Плюс телесные наказания и клеймо.
Статья 268 шла ещё дальше. Дерзкие слова против государя, его портретов, статуй или бюстов — каторга до восьми лет. Правда, если человек произносил эти слова в пьяном виде, наказание смягчалось: смирительный дом от шести месяцев до года.
Трезвый критик государева портрета сидел в рудниках. Пьяный — в исправительном учреждении. Логика безупречная.
Бунт против власти по статье 271 карался смертной казнью — причём не только для участников, но и для пособников и укрывателей. Даже если никакого бунта не случилось, а было лишь «злоумышление» — каторга в рудниках от двенадцати до пятнадцати лет, плети и клейма.
Самовольный выезд за границу без разрешения правительства расценивался как нарушение «верноподданнического долга» и грозил вечным изгнанием. Если человек всё же возвращался самовольно — ссылка в Сибирь на поселение.
И вот тут история делает кое-что важное.
На фоне всего перечисленного — посмотрим, что полагалось за взятки. Мздоимцы и лихоимцы, как их называл закон, отделывались денежным штрафом вдвое больше взятки. В крайнем случае — отстранением от должности.
Никакой каторги. Никаких плетей. Никакого клейма.
Чиновник, обиравший казну и подданных годами, платил штраф. Крестьянин, обронивший непочтительное слово о государевом портрете, ехал в рудники на восемь лет.
Это не случайность. Это закономерность.
Кодекс создавался не для того, чтобы защищать людей от произвола. Он создавался для того, чтобы защищать систему от людей. Бог и царь стояли выше закона — сам закон это прямо фиксировал, поставив преступления против веры в самое начало документа.
Для понимания масштаба: к середине XIX века население Российской империи составляло около шестидесяти миллионов человек. Крестьяне — подавляющее большинство, около восьмидесяти процентов. До отмены крепостного права оставалось ещё шестнадцать лет. Это были люди без гражданских прав, которых можно было продать, подарить, обменять. И теперь к их положению добавлялся закон, по которому неправильные слова о Боге или царе стоили дороже, чем взятка чиновника.
Реформа 1861 года освободила крестьян юридически. Но «Уложение о наказаниях» с многочисленными поправками просуществовало до 1903 года, когда его сменило новое Уголовное уложение — тоже не самый мягкий документ в истории.
Это не значит, что нужно идеализировать другие эпохи или другие государства. Жёсткие законы в защиту власти существовали во многих странах и много столетий. Это значит другое: когда мы говорим о контроле над человеком — стоит смотреть не только на политические ярлыки, но и на то, что именно закон ставит на первое место.
Там, где закон начинается с защиты Бога и государя — человек стоит в конце очереди.
Первый уголовный кодекс Российской империи честно это признал.