«Охота на немца напоминает охоту на тетеревов. К тетереву надо подкрасться, пока он поёт, и сидеть притаившись, когда он замолкает».
Эти строки парень читал вслух, при свете коптилки, своим товарищам, таким же необученным, как он сам. За стенкой землянки стоял ноябрь сорок первого, а на всех у них была одна винтовка да пара топоров. Кто-то усмехнулся: тетерев-то, мол, из пулемёта не строчит.
— Ты читай, читай, — буркнул из темноты пожилой мужик, поправляя самокрутку. — Может, и впрямь запоёт.
Смеяться, правда, было особо не над чем. Бумагу эту сочинил человек, который немца если и видел, то на плакате.
А ведь долгое время нам рассказывали обратное. Будто ещё в тридцатые страна загодя готовила партизан — обученных и законспирированных, с заложенными по лесам базами оружия.
Владимир Лемешонок в белорусской энциклопедии писал, что создавали сеть диверсионных групп и отряды по триста-пятьсот человек, прятали в чащах оружие и припасы. А потом пришёл тридцать седьмой год, и Сталин эти кадры частью извёл, частью упрятал по лагерям.
Сам Илья Старинов под конец жизни повторял то же: были, дескать, у нас отличные партизаны, вломили бы они немцам как следует, кабы вождь их не извёл (в мемуарах оно всегда виднее).
Признаться, в эту складную сказку я и сам верил долго, покуда не присмотрелся к карте. Базы и диверсионные группы располагались вдоль западной границы, причём западнее линии укрепрайонов, лицом к чужой стороне. Да и людей этих готовили для работы в тылу противника, на тот случай, когда Красная Армия сама пойдёт вперёд под лозунгом «малой кровью, могучим ударом». Сидеть в родных лесах под оккупантом им никто не поручал. Воевать собирались на чужой земле, оттого и само слово «оборона» из уставов повычеркивали.
Оттого и учить воевать в тылу врага оказалось некому.
Публицист Владимир Батшев заметил коротко, что партизанскую войну в Советском Союзе «не изучали ни в одной военной академии», а с двадцать восьмого по сорок первый о ней не написали ни единой диссертации. И когда летом сорок первого немец покатил к Москве и в лесах вдруг понадобились партизаны, наставления пришлось сочинять наспех, в тёплых московских кабинетах, людьми, которые в лесу и ночевать-то не пробовали.
А что они знали? Охоту да учебники Гражданской войны. Полистайте «Спутник партизана», карманную книжицу, которую тогда печатали огромными тиражами (тираж по тем временам завидный).
Глава одиннадцатая, «Рукопашный бой», открывалась бодрыми заголовками: «Коли штыком! Бей прикладом! Руби лопатой! Коли ножом!» Была там и глава «Уничтожай танки врага», а под конец и вовсе уютное «Жизнь на снегу» (надо полагать, чтоб не скучали). Прекрасное чтение для того, кому предстояло выходить на солдата вермахта с сапёрной лопаткой.
Уж поверьте, в сорок первом немецкий пехотинец был вооружён всерьёз: у командира отделения висел на груди МР-40 (в кино его зовут «шмайссером»), у остальных карабины «маузер», да у каждого пара гранат на поясе. Тетеревиным токованием там и не пахло. Подобраться к такому «пока поёт» можно было ровно один раз.
И всё же история знает случай, когда топор сработал.
Тринадцатого июля сорок первого красноармеец Дмитрий Овчаренко, везший на повозке снаряды, наткнулся на немецкую разведгруппу. Винтовку у него отобрали сразу, а про топор, лежавший в повозке, не подумали. Дальше бывший плотницкий сын пустил топор в ход и вывел из строя около двух десятков солдат и двоих офицеров, забросал остальных гранатами с повозки и заслуженно получил Героя. Случай громкий, спору нет, вот только повторить такое по инструкции не вышло бы ни у кого: всё решила минутная оторопь немцев, забывших, что у них есть оружие.
И вот что во всей этой охотничьей лирике задевало сильнее всего. Немца в ней держали за дурачка, за глупую птицу под выстрел. Политруки эту мысль вколачивали усердно, дескать, враг «подл, но труслив», а главное, мол, не растеряться.
— Не бойсь, ребята, — повторял иной инструктор, похлопывая новобранца по плечу. — Он пуганый, сам побежит.
А немец не бежал. Немец окапывался, выставлял посты, а вскоре завёл и собственные «ягдкоманды», особые отряды, что охотились уже за самими партизанами, и охотились умело. Тетерев, как выяснилось, ходил с пулемётом и сам неплохо знал, как сидеть притаившись.
Весёлого тут, читатель, мало. Кабинетную лирику сочиняли одни, а расплачивались за неё совсем другие, те мальчишки и девчонки из землянки.
Вспомните Зою Космодемьянскую. Восемнадцати лет, с тремя бутылками бензина и наганом, из которого едва умела стрелять, её отправили жечь избы в подмосковной деревне в конце ноября, в самом начале той лютой зимы. Подожгла она крестьянские дома, и хозяева, оставшиеся с детьми и скотиной на морозе, сами её скрутили и сдали немцам.
Дальнейшее всем известно из учебников. Винить мужиков язык не повернётся, им зимовать было негде. Зато придумали такую «диверсию» те же знатоки своего дела, Спрогис да Мамсуров. Расчёт был незатейлив, забросить за линию фронта тысячи таких комсомольцев, пусть каждый спалит по сараю да подранит по фрицу.
В битву за Москву «на ту сторону» послали около трёх тысяч мальчишек и девчат, а вернулись единицы.
Год спустя ничего не переменилось. В середине ноября сорок второго в голую, как стол, Сальскую степь забросили диверсионную группу под номером шестьдесят шесть, пятнадцать человек во главе со старшиной Леонидом Черняховским, и пятеро из них до восемнадцати ещё не дотянули. Выдали им тридцать четыре килограмма тротила и три коробка спичек (видно, на случай, если первые отсыреют). Ночью радистка приняла шифровку с приказом «любой ценой» перекрыть железную дорогу на Сталинград.
— Любой ценой, — повторил старшина, разглядывая на ладони эти спички. — А чем перекрывать-то?
Перекрывали они тем, что нашлось, и под утро разворотили взрывом рельсы. Дождались они эшелона, и тут из вагонов высыпала мотопехота эсэсовской дивизии «Викинг». С пятнадцатью необстрелянными ребятами эсэсовцы справились быстро. Движение по ветке встало на четыре часа. Уцелевших увели и больше их никто не видел.
А дальше пошло то, ради чего, как мне кажется, всё и затевалось. Бывший разведчик Овидий Горчаков, ставший писателем, годы спустя посвятил сгинувшей в степи группе целую повесть, «Максим не выходит на связь», и объявил, что те четыре часа на сальской ветке оказались решающими в разгроме целой танковой группы вермахта.
Соврал он, прямо скажем, с размахом. А Илья Григорьевич Старинов, знаток железных дорог и подрывного дела, ни дня не лежавший в лесу рядовым партизаном, тихонько превратился в «короля диверсантов» и до конца твердил про загубленные кадры, которых на деле и не было.
Сказка вышла на редкость удобная. Героев ею объяснить можно, да и виноватого искать недолго.