Осенью 1992 года в Генеральном штабе России лежали готовые документы. Подписи не хватало одной. Четыре острова — Итуруп, Кунашир, Шикотан и крошечная гряда Хабомаи — должны были уйти под японский флаг. Сделка была почти закрыта.
Но её остановил один человек. Смертельно больной. Без политической поддержки. Без СМИ в союзниках.
Это история о том, как Россия чуть не продала себя по частям — и почему не продала.
Начиналось всё с долгов. В 1991 году Советский Союз погружался в экономическую пропасть. Горбачёв искал кредиты везде: у немцев, у американцев, у японцев. Токио был готов помочь — но выдвинул условие. Сначала острова. Потом деньги.
Горбачёв соглашался. Он даже считал, что решение застарелого территориального спора подняло бы его престиж внутри страны. Не вышло — история распорядилась иначе, и кресло под ним зашаталось раньше, чем он успел завершить переговоры.
Эстафету подхватил Борис Ельцин. И подхватил с энтузиазмом.
Министр иностранных дел Андрей Козырев в октябре 1991 года отправил на острова делегацию. Замминистра, член комитета по правам человека и бывший генерал КГБ Олег Калугин встречались с жителями — объясняли, что передача будет «в рамках концессии». Люди возмущались. Делегаты успокаивали.
Потом, в марте 1992 года, Козырев предложил японскому коллеге Митио Ватанабэ конкретный план. Россия отдаёт Хабомаи и Шикотан сразу — по Декларации 1956 года. По Итурупу и Кунаширу — продолжает переговоры. То есть острова планировалось забирать в два этапа, как слоями снимают кожуру.
Визит Ельцина в Японию был назначен на осень 1992 года. Сделка должна была состояться там.
Назовём вещи своими именами: острова были почти отданы.
Теперь о том, что на этих островах вообще находится. Потому что именно здесь история начинает выглядеть особенно странно.
На Итурупе, у вулкана Кудрявый, расположено единственное в мире промышленное месторождение рения — редчайшего металла, без которого невозможно производить жаростойкие сплавы для авиационных двигателей. Общие ресурсы золота на Курилах оцениваются примерно в 1867 тонн, серебра — около 9284 тонн, запасы железа — свыше 273 миллионов тонн. Плюс нефть, газ, цветные металлы, ртуть.
Плюс один из богатейших рыбопромысловых районов планеты.
Но это не всё. Острова имеют военно-стратегическое значение: они закрывают выход Тихоокеанского флота в открытый океан. Без них Россия фактически оказывается заперта в Охотском море.
Солженицын, убеждавший Ельцина продать острова «дорого», изучил, по его словам, историю вопроса с XII века. Он считал права японцев «природными». Но при этом упускал одно: природные права и стратегические интересы живут в разных измерениях.
И это не случайность. Это закономерность.
Именно тогда, в начале 1992 года, в Генеральном штабе появился человек, который думал иначе.
Виктор Петрович Дубынин прошёл Афганистан. Принимал решения, которые казались невыполнимыми. Умел смотреть на карту и понимать, что за ней стоит. Когда ему передали документы о передаче островов, он просмотрел их и задал один вопрос: «Кому мы там на своей земле мешаем?»
Ему объяснили: вопросы международной политики — не дело Генштаба. Его задача — подготовить отвод войск.
Дубынин не согласился.
В июне 1992 года его назначили начальником Генерального штаба Вооружённых сил России. К этому моменту он уже знал о своём диагнозе — рак. Но продолжал работать.
Он понимал: бороться с Кремлём и МИД в открытую — проигрышный вариант. Все СМИ получили негласное указание не публиковать материалы Генштаба. Но была одна газета, которая рискнула.
Газета Министерства обороны «Красная звезда» 9 июля 1992 года опубликовала письмо читателя. Там было написано прямо: Ельцин может повторить ошибку прежних правителей, отдавших американцам Аляску.
В МИДе возмутились. Генштаб сослался на свободу слова.
Это был первый удар.
Потом Дубынин сделал кое-что нестандартное. Он собрал группу журналистов — гражданских и военных — и отправил их на Курилы. На военном самолёте. Собирать реальные голоса жителей.
Полёт превратился в семисуточную одиссею. Самолёт принудительно садили в Рязани, держали семь часов. Потом Саратов — сутки. Потом Украинка в Амурской области — ещё двое суток. В итоге группу посадили в Хабаровске и объявили, что полёты на острова отменены.
Журналисты доплатили гражданским пилотам из своего кармана и всё-таки добрались.
Узнав, зачем они приехали, местные жители потянулись сами. Возмущение было настоящим — люди устали от агитаторов с обеих сторон, японских и российских. Корреспондент Виктор Баранец привёз несколько кассет с диктофонными записями, фотоснимки, газетные материалы, письма и обращения граждан.
Дубынин ходил с этим по инстанциям. Снова и снова. Выступал в Верховном Совете. Доказывал, что передача островов создаст прецедент для территориальных претензий других стран — а это уже пересмотр итогов Второй мировой войны.
Тем временем на Дальнем Востоке поднялось казачество. Уссурийское, Забайкальское, Енисейское, Сибирское, Камчатское — все заявили: ни сантиметра русской земли не отдадут. Готовы воевать.
Общество зашевелилось. По-настоящему.
Визит Ельцина в Японию осенью 1992 года был отменён. Вопрос о передаче Курил с повестки исчез.
22 ноября 1992 года Виктора Петровича Дубынина не стало.
Он выиграл свой последний бой. И ушёл.
Ельцин всё же побывал в Японии — в октябре 1993-го. Незадолго до этого он расстрелял из танков здание российского парламента, что несколько озадачило японцев, традиционно уважающих парламентские институты.
В Токио ждали решения по островам. Ельцин был вынужден признать очевидное. В интервью японским журналистам он сказал: «Российскому народу сейчас трудно. Добавить ему ещё территориальную проблему — он не выдержит и взорвётся. Из Японии я уеду под аплодисменты, а в Россию меня не пустят».
Итогом визита стала «Токийская декларация» — красиво написанный документ ни о чём. Стороны согласились продолжать переговоры. Ельцин обещал решить вопрос до 2000 года.
Не решил.
Вот что интересно в этой истории. Солженицын — великий писатель, нобелевский лауреат, человек с колоссальным моральным авторитетом — изучал вопрос годами и пришёл к выводу: острова надо отдать. Или продать. Но расстаться.
А генерал с раком, у которого не было ни медиаресурса, ни политической крыши, ни времени — просто не позволил этому случиться.
Большинство об этом не думает. А зря.
Острова остались российскими не потому, что так решили в Кремле. И не потому, что МИД оказался принципиальным. Они остались потому, что один человек в форме, которому оставалось жить меньше года, счёл это важным.
Это не романтика. Это просто факт.
И он говорит кое-что важное о том, как на самом деле принимаются исторические решения. Не в кабинетах. Не на переговорах. А там, где один человек решает: здесь я стою.