Семьдесят семь процентов. Именно столько граждан Советского Союза проголосовали за его сохранение на референдуме 17 марта 1991 года. Большинство. Подавляющее.
И тем не менее страны не стало.
Это не просто историческая загадка. Это история о том, как воля миллионов людей оказалась декорацией на фоне решений, которые уже были приняты. И о том, как экономика, выстроенная как единый организм, в один момент оказалась разрезана на части — каждая из которых думала, что проживёт лучше.
Начну с того, о чём обычно не говорят в паре с этим референдумом.
За несколько недель до голосования, в январе 1991 года, вышел указ Президента СССР Михаила Горбачёва об обмене купюр. Из обращения изымались банкноты достоинством 50 и 100 рублей образца 1961 года. Срок обмена — три дня: с 23 по 25 января. Лимит — тысяча рублей на человека. Остальные средства — только через специальные комиссии, и то до марта.
Со сберкнижек разрешалось снять не более пятисот рублей с отметкой в паспорте.
Миллионы семей хранили накопления именно там. И в один день эти накопления оказались заморожены — а часть из них фактически обесценилась. Моя семья потеряла тогда девять тысяч рублей. Копили на «Волгу», которая стоила пятнадцать тысяч. Не накопили.
Реформу объясняли борьбой с теневой экономикой и спекулянтами. Возможно. Но эффект был другой: люди, потерявшие сбережения, должны были разочароваться в союзной власти. Должны были. Но не разочаровались.
Это и есть главный парадокс марта 1991-го.
После всего — после пустых полок, после денежной реформы, после нескольких лет «перестройки», которая всё никак не перестраивалась, — граждане пришли на участки и сказали: да, хотим оставаться вместе.
Проголосовали девять из пятнадцати республик. Шесть — Латвия, Литва, Эстония, Молдавия, Армения и Грузия — официально отказались участвовать. Хотя и там часть граждан смогла проголосовать на участках, организованных местными Советами. Среди участвовавших республик поддержка была высокой: в России — около 71%, в Казахстане — 94%, в Средней Азии — ещё выше.
Семьдесят семь процентов в целом по стране.
Теперь о том, что происходило внутри этой страны до её распада. Экономика СССР работала как производственная цепочка, где каждая республика была звеном. Не самостоятельным государством в миниатюре, а именно звеном — со своей функцией, своим вкладом, своей зависимостью от других.
В Казахстане и Узбекистане выращивали хлопок. Хлопок шёл на текстильные фабрики в Иванове. Ткани — на швейные производства в Белоруссии и Прибалтике. Украинский сахар, рижские шпроты, белорусская картошка, молдавские вина — советский человек мог прочитать на упаковке, откуда приехал товар.
Украина лидировала по вывозу продовольствия. Но главным промышленным поставщиком была РСФСР. Российский экспорт в другие республики по объёму в два раза превышал весь украинский. Сто процентов зерноуборочных комбайнов, половина минеральных удобрений, девяносто процентов нефти — всё это шло из России в другие республики по внутренним, а не мировым ценам.
Бывший президент Украины Леонид Кучма признал это открыто: «Мы в какой-то мере людей обманывали, когда говорили, что Украина кормит всю Россию. Мы считали всё, что на Украине производится, по мировым ценам, а не то, что Россия нам просто так поставляла».
Честное признание. Редкое для политика.
Но элиты других республик считали иначе. Логика была соблазнительной: если экономика СССР — это такой большой пирог, то почему бы каждому не взять свой кусок и не уйти? Украина на момент распада владела третью промышленной мощи всего Союза. Ракетостроение, авиационная и автомобильная промышленность, развитая металлургия, нефтепереработка, судостроительный центр в Николаеве. По расчётам тогдашних политиков, экономика независимой Украины по объёму производства стали и пшеницы должна была сравняться с ФРГ.
Украина сейчас — одна из беднейших стран Европы.
По данным на середину 2010-х годов, ВВП на душу населения составлял около 7–8 тысяч долларов в год против более чем 24 тысяч у России. И это до последующих потрясений.
Проблема была не в людях и не в ресурсах. Проблема была в том, что экономика, спроектированная как единое целое, не может просто «поделиться». Завод на Украине, выпускавший авиационные двигатели, внезапно оказался в другой стране — и его продукция стала «импортной» для российской авиационной промышленности. Нефтеналивные терминалы Прибалтики, украинский газопровод — всё это мгновенно превратилось в предмет переговоров и платежей.
Был и другой перекос, о котором предпочитали не говорить. В советские годы, особенно начиная с 1970-х, уровень жизни на периферии нередко был выше, чем в центральных регионах России. Прибалтика, Украина, Молдавия — там не было того дефицита, который стал привычным для российских провинций. Политика выравнивания работала — но создавала обратный эффект: республики, получавшие больше, чем производили, были убеждены в собственном превосходстве.
По советской статистике, в Армении производили на каждого человека примерно вдвое меньше, чем в России, а потребляли в 2,5 раза больше. В Эстонии разрыв был ещё заметнее. Местные элиты умело использовали это ощущение — не для благодарности, а для разжигания сепаратизма.
Это не оправдание распада. Это объяснение механики.
Россия потратила больше четверти века на то, чтобы перестроить экономику под новые границы. Казахстан выстоял за счёт резкого наращивания добычи нефти и газа. Белоруссия нашла свой путь: закрытых заводов нет, тракторы «Беларус» и грузовики МАЗ по-прежнему в производстве. ВВП на душу населения в Белоруссии примерно в 2,5 раза выше, чем на Украине.
Прибалтийские республики, громче всех говорившие о советском угнетении, после вступления в Евросоюз столкнулись с другой проблемой — массовой эмиграцией. Население Латвии с 1990 года сократилось примерно на четверть.
Семьдесят семь процентов проголосовали за то, чтобы остаться вместе.
Их не послушали.
Иногда история делает кое-что жестокое: она позволяет нам увидеть, что было бы, если бы результат того голосования имел значение. Мы живём в этом «если бы» по сей день — каждый раз, когда смотрим на карту и считаем, сколько государств появилось там, где было одно.
Граждане оказались правы.