Таисия стояла посреди коридора, прижимая плечом к уху разряжающийся телефон, и слушала заведующую садом, которая сообщала ей, что когда у ребенка десны распухают так, что изо рта идет специфический запах, а слюна делается розовой, то это уже стоматит, переходящий в гингивит, и в группу его приводить нельзя. Ибо это и для других детей зараза, и для самого Данилы мучение, ведь он даже ложку в рот взять не может.
— Так что забирайте, Таисия Петровна, и к врачу обязательно, — отчеканила заведующая и отключилась раньше, чем Тая успела вставить хоть слово про то, что у нее сегодня инвентаризация на складе, который находится на другом конце города, и начальник склада, Виталий Романович, терпеть не может, когда срываются сроки сверки. И если она сейчас сорвется с работы, то он за каждый недостающий болт недостачу нарисует.
Таисия швырнула телефон на пуф, стоявший в прихожей, и уставилась на свое отражение в зеркале. Женщина сорока одного года, с приличной складской должностью, которая досталась ей очень нелегко, смотрела на нее запавшими глазами и будто спрашивала: «Ну и кто тебе поможет, Тая? Кто?»
Муж, бывший муж, Виктор, жил теперь где-то в Мытищах со своей новой пассией, девицей младше Таисии лет на двенадцать, и алименты перечислял от случая к случаю. Когда его совесть, видимо, просыпалась от спячки после очередной пьянки, но надолго ее не хватало. Звонить ему и просить посидеть с сыном, у которого гингивит, было равносильно просьбе слетать на Луну: во-первых, он не поедет через всю Москву ради «сопливого пацана», как он однажды выразился, а во-вторых, у него аллергия на любые упоминания о том, что он кому-то что-то должен.
Оставалась только Алиска.
Алиса, так звали ее старшую дочь, пятнадцатилетнюю девицу, которая за последний год вымахала до ста семидесяти пяти сантиметров, обзавелась россыпью подростковых прыщей, которые она старательно замазывала тональным кремом, отчего кожа становилась похожей на неровную штукатурку, и выработала в себе такую непробиваемую лень, что могла лежать, уткнувшись в телефон, по четыре часа подряд, даже не меняя позы.
Таисия грохнула дверью в комнату дочери. Алиса возлежала на кровати, вытянув длинные ноги в черных леггинсах, и наносила на лицо какую-то зеленоватую жижу из банки, которая пахла так ядрено, что хоть форточку открывай.
— Всё, Алиса, — сказала Таисия, и в голосе ее прозвучали сразу просьба, приказ, и мольба одновременно, — Даньку выперли из сада с гингивитом. Мне на работу, и опоздать значит вылететь. Ты сидишь с ним неделю.
Алиса, не отрывая взгляда от своего отражения в маленьком зеркальце, в которое она вглядывалась так, будто там была спрятана разгадка какой-то великой тайны, процедила:
— Чего? Мам, ты с дуба рухнула? У меня школа вообще-то, контрольная по химии и еще репетитор по английскому во вторник.
— Репетитор подождет! — отрезала Таисия. — А химию свою выучишь ночью, не развалишься! У ребенка рот гниет, ему больно, он даже спать нормально не может, а ты мне про контрольную!
— Да мне плевать, что у него там гниет! — Алиса наконец отложила зеркальце и повернулась к матери, и в глазах ее, подведенных черным карандашом так густо, что веки казались тяжелыми, заплескалась ярость. — Я с ним сидела уже! Ты помнишь, когда у тебя та сверка была в ноябре и ты уехала на два дня? Я тогда сидела! И что? Этот балбес разнес мою комнату! Он разрисовал мой учебник по литературе фломастерами! Он оторвал руку моей кукле, которую мне бабушка подарила еще в четвертом классе, и я ее, между прочим, храню как память! И теперь ты хочешь, чтобы я с ним сидела неделю? Да ты вообще ненормальная, что ли?
Таисия оперлась ладонью о дверной косяк. Захотелось просто развернуться и уйти в спальню, лечь и лежать так час, два, пока все не рассосется само собой. Но само собой ничего не рассасывалось.
— Ты моя дочь, — сказала она глухо. — Ты старшая сестра. Ты должна помогать. Я не могу уйти с работы. Нам на эту зарплату жить. Или ты хочешь, чтобы мы по миру пошли и питались макаронами с кетчупом?
— Так, может, лучше макароны с кетчупом, чем я с катушек съеду! — выпалила Алиса и резко села на кровати, свесив ноги на пол. — Мам, ты не понимаешь! С ним же глаз да глаз! Он везде лезет! Вчера, когда ты была в душе, он забрался на табуретку на кухне, схватил со стола мою чашку с чаем, опрокинул на себя и заорал! Я на секунду отвернулась, на одну секунду! А он уже на подоконнике! Я его снимаю, он меня по лицу ладошкой — хлобысь! И орет мне в ухо так, что у меня звон стоит до сих пор! Он слова «нельзя» вообще не понимает, ему хоть кол на голове теши. Он орет, пока своего не добьется, пока ты его на руки не возьмешь и конфету не сунешь! А я не могу его на руках таскать, у меня спина отваливается! Я еще не железная!
Таисия злобно смотрела на дочь. Алиса сидела напротив — высокая, угловатая, с детским еще лицом, но с повадками взрослой женщины, и говорила такие вещи, от которых Таисии хотелось ее одновременно и ударить, и обнять.
— Я тоже сидела с твоим братом, — сказала Таисия, и голос ее дрогнул. — Мне было двенадцать, когда родился Женька, твой дядя Женя. И я его таскала на горшок, и кашу ему варила, когда мать на заводе была в ночную смену. И ничего, я не умерла. А ты сидишь в тепле, в чистоте, с телефоном, с интернетом, у тебя доставка пиццы на дом, и ты мне еще смеешь говорить, что у тебя спина отваливается?
— Ну так это ты сидела, а не я! — взвилась Алиса. — Ты! Твоя жизнь, твой выбор! А я не нанималась! Я вообще не просила меня рожать! Я не просила, чтобы у меня брат был! Ты родила для себя, вот сама с ним и сиди!
В комнате на миг сделалось тихо. Таисия стояла, замерев, и чувствовала, как у нее начинают холодеть пальцы рук. Эти слова — «ты родила для себя» — резанули ее так, будто Алиса взяла и провела лезвием по самому натянутому нерву.
— Повтори, — тихо сказала Таисия, и в этом тихом голосе было куда больше угрозы, чем в любом крике.
— Ты слышала, — буркнула Алиса, но все же отвела взгляд и уставилась в пол, разглядывая давно немытый ламинат. — Я не обязана это всё терпеть. Ты взрослая, ты решила рожать в сороковник, ты и расхлебывай.
Таисия закрыла глаза. Перед внутренним взором пронеслось всё разом: и тот день, когда она, сорокалетняя, узнала, что беременна, и плакала в туалете склада от ужаса и счастья одновременно; и бегство Виктора через полгода после рождения Дани; и два года без отпусков, без выходных, с вечными простудами, которые она переносила на ногах; и Алиска — ее девочка, ее первая, любимая, ради которой она когда-то бросила институт и пошла работать на склад, чтобы прокормить семью, — эта самая Алиска сейчас сидела напротив и с ледяным спокойствием пятнадцатилетней эгоистки говорила ей, что она «не нанималась».
— Ты будешь сидеть с братом, — отчеканила Таисия, открывая глаза. — Это не обсуждается. Потому что больше некому. Твоя бабушка живет в Рязани, у нее давление и больные суставы, она сюда не доедет. Твой отец слинял. Няня стоит триста рублей в час. Так что либо ты сидишь с Данькой, пока я на работе, либо я продаю твой ноутбук и твой новый айфон, который мы купили в кредит, и на эти деньги нанимаю няню. Поняла?
Алиса поджала губы. Ноутбук и айфон были ее главными сокровищами, ее окнами в мир, где были подружки, соцсети, блогеры и бесконечные видео с котиками и макияжем. Лишиться этого? Нет, на такое она пойти не могла.
— Ладно, — процедила она сквозь зубы, и в голосе ее просквозила такая неохотная, такая вымученная уступчивость, что Таисия поняла: мира не будет. Будет перемирие, и то временное, шаткое, как карточный домик, который Данька непременно разнесет в первый же день.
Первый день настал во вторник. Таисия ушла на работу в семь утра, оставив на плите кашу для Дани и нарезанные фрукты для Алисы, и наказала дочери разбудить брата не позже восьми, накормить, обработать десны тем мерзким гелем, от которого у Дани начиналась рвота, и следить за ним, «как за хрустальной вазой, Алис, я тебя умоляю». Алиса, не выспавшаяся, кивнула с таким видом, словно ее заставляли разгружать вагоны с углем, и закрыла за матерью дверь.
Данька проснулся в половине девятого сам. Проснулся и тут же заорал. У него болели десны, распухшие, красные, с белесым налетом, и каждый глоток слюны отдавался болью. Он стоял в кроватке, вцепившись побелевшими пальчиками в деревянные перила, и орал на одной ноте, с короткими паузами, чтобы набрать воздуха, и снова, и снова, и снова.
Алиса, которая в этот момент пыталась запихнуть в себя хотя бы ложку йогурта, швырнула ложку в раковину и рявкнула:
— Да заткнись ты уже! Заткнись! Что ты орешь с утра пораньше?!
Данька в ответ заорал громче. Ему было два года и одиннадцать месяцев, он не понимал, почему сестра на него кричит. Он понимал только, что во рту больно, мамы нет, а высокая сестра с черной подводкой на глазах смотрит на него зло и не собирается брать на ручки.
Алиса, тяжело вздыхая и бормоча себе под нос ругательства, которые ей никак не полагалось знать в пятнадцать лет, вытащила брата из кроватки, посадила на горшок и пошла на кухню греть ту самую кашу, что оставила мать. Данька посидел на горшке ровно десять секунд, потом встал, прошествовал голой попой в коридор и уселся прямо на ламинат, оставив за собой мокрую лужицу. Алиса, вернувшись с кухни с тарелкой разогретой овсянки, увидела эту картину и застыла в дверях, медленно закипая.
— Ты издеваешься? — спросила она у брата таким тоном, каким разговаривают со взрослыми, нарочно делающими пакость. — Ты специально, да? Ты нарочно написал мимо?!
Данька поднял на нее голубые, совершенно невинные глаза, в которых стояли слезы от боли в деснах, и шмыгнул носом.
— Мокло, — сообщил он. — Даня мокло.
— Я тебе сейчас такое «мокло» устрою! — прошипела Алиса, хватая его подмышки и таща в ванную, пока он болтал ногами и снова начинал хныкать, потому что ее пальцы слишком сильно впивались ему в ребра. В ванной она кое-как обтерла его влажным полотенцем, хотя надо было бы помыть с мылом, но у нее не было ни сил, ни желания возиться с этим извивающимся, орущим существом, которое пыталось вырваться и заехать ей пяткой в живот.
Потом была каша. Данька кашу есть отказался. Ложка с теплой овсянкой коснулась его воспаленной десны, и он взвыл так, что у Алисы заложило уши. Каша полетела на пол, часть на Алисину пижаму, новую, с розовыми котиками. Данька орал, размазывал кашу по лицу, плевался и требовал конфету, потому что конфета не делает больно, конфета это сладко и хорошо. Он помнил, что мама иногда давала ему мармеладку, когда ему совсем плохо.
— Конфету? — переспросила Алиса, голосом звенящим от бешенства. — Ты кашу даже не попробовал! Какую тебе конфету?!
— Фету! — завопил Данька и стукнул кулачком по столику. — Фету, Аля, фету!
Алиса швырнула грязное полотенце в стирку, стащила с себя испачканную пижаму и, оставшись в майке, схватила брата за руку и потащила в комнату.
— Сиди здесь! — приказала она, усаживая его на ковер посреди гостиной. — Сиди и играй! И не смей ничего трогать! Понял? Ни-че-го!
Данька посмотрел на нее, на ковер, на разбросанные вокруг игрушки и молча поднялся, чтобы тут же направиться к журнальному столику, на котором стоял Алисин стакан с недопитым соком. Алиса рванулась к нему, но не успела: стакан полетел на ковер, сок разлился оранжевой лужей, а Данька, поскользнувшись, шлепнулся прямо в эту лужу и, разумеется, заорал с новой силой, потому что падать на мокрый ковер — это обидно и страшно.
— Ну всё! — взревела Алиса, теряя последние остатки терпения. — Ты у меня сейчас получишь!
Она замахнулась на брата, и кто знает, чем бы это кончилось, если бы в этот самый момент в замке не заскрежетал ключ. Таисия, забывшая дома папку с ведомостями, вернулась с полдороги и застала картину маслом: разгромленная гостиная, лужа сока, орущий Данька и Алиса с занесенной для удара рукой.
— Алиса! — ахнула Таисия, роняя сумку. — Ты что творишь?!
Алиса опустила руку и развернулась к матери. Лицо ее было красным, на глазах блестели злые слезы.
— А что ты хотела?! — закричала она. — Что ты хотела, мам?! Он меня довел! Он меня с утра доводит! Я не могу больше! Я не могу! Забери его или я уйду из дома! Честное слово, уйду! К папке поеду, в Мытищи, плевать, что он меня видеть не хочет! Лучше там, чем здесь, с этим чудовищем!
Таисия подняла Даньку, мокрого, орущего, и прижала к себе. Она чувствовала, как колотится его маленькое сердечко, как дрожит тельце, и понимала, что сейчас надо что-то решать, что-то менять, но что именно, она не знала. В голове билась только одна мысль: она опаздывает. Виталий Романович ее убьет. Инвентаризация горит. И помощи нет.
— Мы поговорим вечером, — сказала она, не глядя на дочь. — Вечером поговорим. А сейчас я беру Даньку с собой на работу. На полдня. А ты сиди и учи уроки. И прибери здесь.
Алиса ничего не ответила. Она стояла посреди разгромленной комнаты и смотрела, как мать с братом на руках выходит за дверь, и внутри у нее мешались стыд, облегчение и какая-то незнакомая еще горечь.
Вечером того же дня разговор состоялся. Таисия вернулась в девятом часу, вымотанная, злая, с Данькой, который намаялся на складе, надышался пылью и теперь капризничал вдвойне. Кое-как уложив его спать, она вышла на кухню, где Алиса, демонстративно уткнувшись в учебник, делала вид, что усердно учит химию.
— Ну, давай, — сказала Таисия, усаживаясь напротив и наливая себе остывшего чая из заварника. — Говори. Что ты там хотела сказать? Про «уйду к отцу» и про «чудовище»?
Алиса отложила учебник, но глаз не подняла.
— А что говорить? — буркнула она. — Ты всё равно не слышишь. Ты слышишь только себя и свои «я в твои годы…». Мам, я не ты. Понимаешь? Я — не ты. Я не могу в пятнадцать лет быть нянькой. Я не хочу. Я устаю. У меня уроки до ночи, а этот… он меня выматывает так, что я к десяти вечера уже как выжатый лимон. У меня нет сил. У меня даже в выходные нет сил, потому что в выходные я хочу спать и гулять с подружками, а не таскаться с коляской по парку, пока на меня все смотрят и думают, что я малолетняя мамаша.
— А гулять ты, значит, хочешь, — перебила Таисия. — А когда гулять собираешься, то по полчаса перед зеркалом вертишься, мажешься, как на свидание. Я видела. Ты на прогулку с братом собираешься дольше, чем сама прогулка длится!
Алиса вспыхнула и вскинула голову.
— Ну и что?! Имею я право на себя?! Или я уже и на себя права не имею?! Да, я мажусь! Да, я смотрю в зеркало! Потому что я хочу быть красивой, хочу нравиться, хочу, чтобы на меня мальчики смотрели, а не шарахались, как от чумной! А когда я с этим ором на прогулке, я выгляжу как… как…
— Как кто? — прищурилась Таисия. — Как я, может быть?
Алиса замолчала. Молчание затянулось, и в этом молчании было больше правды, чем в любых словах. Таисия допила чай и отодвинула кружку в сторону.
— Ладно, — произнесла она. — Я поняла тебя. Ты не можешь, ты устаешь. Ты имеешь право на свою жизнь. Но, Алиса, и я не могу. Я тоже не двужильная. Я тоже устаю так, что иногда хочется лечь и не вставать. Но я встаю. Каждый день встаю. Потому что у меня двое детей и никого больше. И если ты думаешь, что я рожала Даньку «для себя» и теперь наслаждаюсь жизнью, то ты очень ошибаешься.
Она замолчала, переводя дыхание, и Алиса вдруг заметила, что у матери на виске бьется какая-то синяя жилка, которой раньше не было видно, и морщины у глаз стали глубже, и руки, лежащие на столе, выглядят совсем не так, как должны выглядеть руки сорокалетней женщины.
— Давай договоримся, — продолжила Таисия. — Ты сидишь с братом два дня. Два дня, Алиса. Вторник и среду. В четверг у меня выходной, и я с ним буду сама. В пятницу приедет моя сменщица и посидит с ним за триста рублей. А в выходные мы пойдем в поликлинику, и, может быть, ему уже выпишут что-то сильное, и он перестанет орать, и его возьмут обратно в сад. Но эти два дня ты мне поможешь. Не потому, что ты обязана, а потому, что я прошу. Я, твоя мать, которая ни разу в жизни не просила тебя о чем-то таком, что было бы тебе не по силам. Я прошу.
Алиса долго смотрела на мать, и в груди у нее что-то медленно переворачивалось, какое-то новое, непривычное чувство, похожее на смесь жалости и злости.
— Ладно, — выдавила она наконец. — Два дня. Но ты ему купи мармеладок, что ли. Он на кашу орет, а мармеладку жрет и молчит. И гель этот твой вонючий замени на спрей. Спрей ему хотя бы не так противно.
Таисия усмехнулась краем рта, с облегчением.
— Куплю. И мармеладки, и спрей. Завтра.
На том и разошлись. Алиса ушла к себе, а Таисия еще долго сидела на кухне, глядя в темное окно. За окном горели редкие фонари, и снег валил крупными хлопьями, обещая к утру сугробы по колено.
Следующие два дня прошли так, как проходит шторм: с громами, молниями и короткими затишьями. В среду Данька умудрился сдернуть со стола скатерть вместе с тарелкой супа. И тарелка, конечно же, разбилась, а суп залил кухонный пол, и Алиса, ругаясь сквозь зубы, ползала с тряпкой, пока Данька сидел в стульчике для кормления и радостно колотил ложкой по пластиковому подносу. В четверг он умудрился открыть шкаф в прихожей и вытащить оттуда Алисины сапоги и изрисовать их шариковой ручкой, которую нашел непонятно где. Алиса, обнаружив это безобразие, разревелась прямо в коридоре, сидя на пуфе и прижимая к себе испорченные сапоги, как раненого зверька.
Но были и другие моменты. В среду вечером, когда Данька, намаявшись за день, заснул у Алисы на коленях во время мультика, она просидела не шевелясь целых сорок минут, хотя у нее затекла нога и хотелось пить. Но она боялась разбудить это маленькое, сопящее, прижавшееся к ней существо. А в четверг, когда он в очередной раз захныкал от боли в деснах, Алиса, вздохнув, взяла его на руки и принялась ходить с ним по комнате, напевая какую-то дурацкую песенку из детства, которую вдруг вспомнила неизвестно откуда. И Данька затих, уткнулся ей в плечо и даже улыбнулся.
В пятницу явилась тетя Галя, сменщица Таисии, грузная женщина с одышкой, но с ангельским терпением. Она взяла бразды правления в свои руки. К выходным Даньке действительно стало легче: десны перестали кровоточить, температура спала, и он уже не орал, а просто хныкал по привычке.
В субботу утром Алиса проснулась в девять. Невероятная, неслыханная роскошь. Данька не орал. Вообще. Она полежала немного, прислушиваясь, потом встала и, не умываясь, не причесываясь, пошла на кухню, из которой тянуло чем-то горелым.
На кухне обнаружилась Таисия, которая пыталась жарить оладьи и у нее, как обычно, что-то пригорало, и Данька, сидящий на своем высоком стульчике и сосредоточенно отковыривающий изюм из булки.
— О, — сказала Алиса, усаживаясь за стол. — Оладьи. А чего так рано?
— А чего спать-то? — пожала плечами Таисия. — Ты вон всю неделю мучилась, спи теперь хоть до обеда. Я с ним сама.
Алиса ничего не ответила. Она взяла с тарелки подгоревший оладышек, макнула в сметану и принялась жевать, искоса поглядывая на брата. Данька выковырял весь изюм, разложил его по столу аккуратными кучками и теперь смотрел на сестру ясными, любопытными глазами.
— Аля, — сказал он вдруг. — Аля, гулять. Даня гулять хочет.
Алиса поперхнулась оладьей.
— Какое гулять? На улице холодина, а ты только оклемался!
— Гулять, — повторил Данька с нажимом и для убедительности стукнул кулачком по подносу. — С Алей гулять. Там кошка.
— Да нет там никакой кошки, — отмахнулась Алиса, но Таисия вдруг улыбнулась и сказала:
— А что, сходите на полчасика. Он подышит свежим воздухом и ты разомнешься. Только не стой на месте, а то замерзнете.
— Да я еще не собиралась! — возмутилась Алиса. — Мне еще лицо надо намазать кремом!
— Потом намажешь, — кивнула Таисия. — Быстренько. А то, как обычно, полчаса будешь перед зеркалом крутиться, а гулять пять минут. Собирайся давай.
Алиса фыркнула, но встала и отправилась в ванную. У зеркала она действительно провела какое-то время: умылась, нанесла легкий дневной крем, подвела глаза, подкрасила ресницы, поправила волосы. Потом оделась сама, потом принялась одевать брата — комбинезон, шапку, варежки, — и на всё про всё у нее ушло не полчаса, а двадцать минут, что было ее личным рекордом.
На прогулке они пробыли почти два часа. Данька, укутанный в синий комбинезон с медведями, топал по заснеженным дорожкам, разгребал снег варежками, пытался поймать голубей и действительно высмотрел где-то рыжую кошку, которая, впрочем, тут же юркнула в подвал. Алиса шла рядом, и вдруг поймала себя на мысли, что ей почти спокойно. Данька не орал, не капризничал, не пытался ничего сломать. Он просто смотрел по сторонам, разинув рот, и радовался снегу, как умеют радоваться только двухлетние дети.
— Аля, снег, — сказал он, указывая на сугроб.
— Снег, — согласилась Алиса. — Холодный. Не лезь туда, промочишься.
— Не полезу, — пообещал Данька, и, что удивительно, действительно не полез.
Когда они вернулись домой, Таисия встретила их в прихожей, помогла раздеть брата и удивленно присвистнула:
— Ого, два часа. Я уж думала, вы там замерзли насмерть.
— Нормально погуляли, — сказала Алиса, стягивая сапоги. — Он там за какой-то кошкой гонялся. Чуть в сугроб не упал.
— И ты его поймала? — улыбнулась Таисия.
— Поймала. Не в первый раз.
Таисия посмотрела на дочь внимательным взглядом, но ничего не сказала. Она подхватила Даньку на руки и унесла в комнату переодеваться, а Алиса прошла в свою комнату и села за стол, заваленный учебниками. На душе у нее было странно: не то чтобы легко, но и не так тяжело, как всю прошедшую неделю.
В тот вечер они втроем смотрели мультик — старый, советский, про Чебурашку, который Данька обожал почему-то больше всех современных. Данька сидел на коленях у матери, Алиса рядом, поджав ноги, и в какой-то момент она поймала себя на том, что улыбается, глядя не столько на экран, сколько на брата, который с восторгом тыкал пальцем в телевизор и кричал: «Гена! Гена идет!»
А потом пришла весна. Данька окончательно поправился, десны зажили, он снова ходил в садик. Жизнь потихоньку возвращалась в привычную колею. Алиса ходила в школу, готовилась к экзаменам, гуляла с подружками, красилась перед зеркалом по полчаса. Таисия работала, моталась со склада на склад и вечерами валилась с ног, но все же успевала проверять у дочери домашку и читать Даньке сказки на ночь.
В один из субботних вечеров, когда Данька уже спал, а Таисия с Алисой пили чай с печеньем, девочка вдруг сказала:
— Мам, помнишь, ты говорила, что сидела с дядей Женей, когда тебе было двенадцать? Расскажи, как это было.
Таисия подняла брови от удивления. Алиса никогда раньше не спрашивала про те времена.
— А что рассказывать? — проговорила она, помешивая ложечкой чай. — Женька был такой же, как Данька. Орал, всё ломал, не слушался. Мать наша на заводе пахала, отец пил. Я его и в садик отводила, и из садика забирала, и уроки с ним делала, и в поликлинику таскала. Летом на речку ходили, он чуть не утонул однажды, я его вытащила за шкирку, на всю жизнь запомнила. Тяжело было, очень тяжело. Но вырос же. Институт закончил, женился, в Новосибирск уехал. Звонит раз в месяц.
Алиса помолчала немного, а потом сказала тихо:
— Мам, я это… ну, про «ты родила для себя». Я тогда… глупость сказала. Я не со зла. Просто накипело.
Таисия протянула руку через стол и накрыла ладонь дочери своей ладонью.
— Я знаю, что не со зла. У всех накипает. У меня тоже накипело. Мы с тобой обе взрывные, как порох. Но ты моя дочь, а Данька твой брат. И больше у нас никого нет. Никого, понимаешь? Только мы втроем. И если мы друг другу не поможем, то кто поможет?
— Никто, — сказала Алиса. — Никто не поможет.
Она перевернула руку и сжала мамину ладонь. Так они и сидели мать и дочь. А в соседней комнате спал Данька, и снилась ему, наверное, рыжая кошка на снегу и большая сестра Аля, которая держит его за руку и не отпускает.