Эту повесть он начал еще в ссылке и делал на нее большую ставку: ему надо было вернуться в большую литературу, все уже подзабыли его триумф с «Белыми ночами».
Ставка не особо сработала: вещь похвалили, но как-то вяло. Впрочем, кто-то заметил, что ничего лучше Достоевский уже не напишет. (Представьте, было время, когда еще не изданы «Преступление» и «Идиот», а тут каторжник бывший что-то старается, ну ладно, он пострадал, нужно сочувствие.)
На мой-то вкус «Степанчиково» – действительно лучшая вещь нашего Доста. Он еще не ставит глобальных задач, он еще не проповедует, он еще не готов быть синонимом «загадочной русской души».
И вещь дико смешная, Достоевский же был невероятно остроумный чувак, мы об этом забыли, все затмилось важной его бородой, его всемирной насупленностью и школьными монологами Раскольникова.
Ну вот хотя бы.
«Дядя, по приказанию Фомы, принужден был сбрить свои прекрасные, темно-русые бакенбарды. Тому показалось, что с бакенбардами дядя похож на француза и что поэтому в нем мало любви к отечеству».
Или прямо самое любимое, я это даже в свою речь иногда вставляю. Страдальческий крик Фомы: «Где золотые дни мои? Где ты мое золотое детство, когда я, невинный и прекрасный, бегал по полям за весенней бабочкой».
Эта бабочка, вся эта ахинея Фомы меня ужасно рассмешила когда-то, это не хуже Ильфа-Петрова и даже Жванецкого. То есть лучше, потому что раньше гораздо.
Повесть – один из самых трудных и увлекательных сюжетов мировой, извините, культуры. История ничтожества. Его возвышения.
От Тартюфа и крошки Цахеса до фильма, например, «Солтберн», где превосходный и жуткий Барри Кеоган.
Фома Опискин – ничтожество, но с таким липким и густым обаянием, что хочется его слушать еще и еще. Он прекрасен и даже монументален в своей узорчатой скромности, в силиконовой благообразности.
(Здесь у меня фото: Юрский в роли Фомы, спектакль Театра Моссовета.)
Это же еще очень русский тип, до тахикардии знакомый. Бормотать о святынях, березоньках, унижаться, когда оно требуется, или умело разыграть комбинацию и возвыситься над смрадной толпой в самый нужный момент. И повелевать, и наслаждаться. И нести ахинею как проповедь.
Быть профессиональным ничтожеством – в общем, большое искусство. Даже умереть надо так, чтобы помнили.
«Иногда Егор Ильич и Настенька благоговейно заходят, с прогулки, в церковную ограду поклониться Фоме. Они и теперь не могут говорить о нем без особого чувства; припоминают каждое его слово, что он ел, что любил».
Нет, протестую, не умер. Фома бессмертен, конечно.
Алексей БЕЛЯКОВ