Полина заплетала Соне косички и тихо радовалась. Дочка наконец-то перестала цепляться за ее ноги в раздевалке. Первые три недели в саду были испытанием — крики, слезы. Воспитательница Ольга Викторовна, немолодая, грузная женщина с командирским голосом, буквально отдирала Соню от Полининых коленей. Но потом Соня начала приносить из сада корявые рисунки, рассказывала про мальчика Гришу, который ест козявки, и про то, что Ольга Викторовна читает им сказку про глупого мышонка смешным голосом. Полина выдыхала.
Но вдруг Ольга Викторовна ушла на операцию, и в группе появилась новенькая воспитательница, Кристина Валерьевна.
Полина впервые увидела ее сентябрьским утром. Кристина Валерьевна стояла у входа в группу, прямая, с идеально уложенными светлыми волосами и яркой помадой. На вид ей было не больше двадцати пяти. Она улыбалась, но как-то слишком широко, слишком старательно.
— Здравствуйте, я ваш новый воспитатель, — пропела она, и Полина машинально отметила: голос звонкий, но с неприятной, едва уловимой визгливой ноткой. — А это у нас кто? Сонечка? Ну, иди ко мне, знакомиться будем.
Соня, привыкшая к шумной, теплой Ольге Викторовне, настороженно уставилась на чужую тетю и спряталась за мамину куртку. Полина легонько подтолкнула ее вперед:
— Сонь, ну ты чего? Поздоровайся с воспитательницей.
— Не хочу, — буркнула Соня.
Кристина Валерьевна перестала улыбаться. Буквально на секунду, но Полина это заметила. Улыбка сползла с лица, сменившись жестким, оценивающим взглядом, а потом снова вернулась, как резиновая.
— Какая стеснительная девочка, — сказала Кристина Валерьевна уже другим тоном. — Ну ничего, мы это исправим.
Полине это «исправим» не понравилось, но она не придала значения. Стеснительная — значит, надо привыкнуть, ничего страшного.
Следующие несколько дней Соня, вернувшись из сада, была тихой. Перестала рассказывать про Гришу и сказки. На вопрос «как дела?» отмалчивалась. Полина списала это на адаптацию к новому человеку. Она звонила Ольге Викторовне в больницу, и та успокаивала: «Ничего, Сонечка привыкнет. Кристина девочка молодая, амбициозная, но дети ко всем привыкают». Полина верила.
Через полторы недели Соня утром спокойно пошла к Кристине Валерьевне, и Полина обрадовалась: адаптировалась. В тот день она ушла из садика в приподнятом настроении, а в три часа дня, прямо во время рабочего созвона, у нее зазвонил мобильный.
— Полина Андреевна? Это Кристина Валерьевна, воспитательница Сони. Забирайте ребенка, у нее сопли текут рекой.
Полина опешила. Утром Соня была абсолютно здорова — ни чиха, ни кашля, нос сухой.
— Как сопли? Я утром ничего не заметила...
— Ну, значит, не заметили, — перебили ее на том конце. — А у нас режим, мы не можем рисковать здоровьем всей группы. Приезжайте.
Полина сорвалась с работы. Когда она примчалась в сад, Соня сидела в раздевалке на лавочке, уже одетая, и действительно шмыгала носом, на холоде это проявилось ярче. Полина забрала ее, извинилась перед заведующей, вызвала врача. Педиатр диагностировала начинающийся ринит и прописала стандартное лечение. Они просидели дома девять дней. Полина добросовестно капала, грела, промывала. В сад они вернулись со свежей справкой от врача, где черным по белому было написано: «Здорова. Может посещать детский сад».
И вот тут началось странное.
На следующее утро, когда Полина привела Соню в группу, в раздевалке ее перехватила мама Гриши, Алена. Вид у нее был такой, будто она собралась Полину судить военным трибуналом.
— Полин, ты вообще совесть-то имеешь? — без предисловий налетела она, уперев руки в бока. — Ты зачем больного ребенка в группу таскала? Да еще и с какой-то липовой справкой!
Полина замерла с Сониной курточкой в руках.
— Алена, ты о чем? Соня болела, да. Мы лечились. Вот справка, официальная. Какая липовая?
— Ой, не знаю я ничего, — Алена скривилась. — Кристина Валерьевна сказала, что ты Соньку всю прошлую неделю водила с соплями, а потом принесла справку задним числом. И что ей вообще этот диагноз твой подозрителен, хронический ларингит какой-то, лишь бы не лечить нормально.
У Полины перехватило дыхание.
— Какой хронический ларингит? У Сони был обычный насморк, мы отсидели дома, а справка от врача, с печатью. И в саду нас в ту неделю не было вообще!
— Ну, не знаю, не знаю, — Алена махнула рукой и пошла к выходу, бросив напоследок через плечо: — Воспитательница по другому говорит. А нам дети дороги.
Полина стояла посреди раздевалки с Сониной курткой, не в силах пошевелиться. Ее трясло. Она хотела тут же пойти к Кристине Валерьевне и выяснить, что за бред она рассказывает родителям. Но Соня уже тянула ее в группу, и момент был упущен. Полина решила не рубить с плеча, не скандалить. Ну, ошиблась воспитательница с диагнозом, с датами перепутала, бывает. Она поговорила с заведующей, объяснила ситуацию, показала справку, но заведующая, Лариса Петровна, только устало вздохнула: «Я разберусь, Полина Андреевна. Не переживайте, бывают недоразумения».
Но осадочек остался...
И Полина решила не искушать судьбу. Она написала заявление на перевод в соседнюю группу, к воспитательнице Татьяне Николаевне, спокойной, опытной женщине предпенсионного возраста. Лариса Петровна подписала, кажется, даже с облегчением. Полина выдохнула.
Первые три дня в новой группе прошли прекрасно. Соня снова начала рассказывать про детей, про новые игрушки. Полина выдохнула.
А на четвертый день, когда она пришла забирать дочь после работы, Татьяна Николаевна встретила ее со смущенным лицом.
— Полина Андреевна, вы меня извините, конечно... Но вы бы голову-то Сонечке проверяли. А то у нее волосы... ну, грязные какие-то, сальные.
Полина опешила. Она мыла Соню вчера вечером, тщательно промывала длинные русые волосы детским шампунем с ромашкой, потом сушила феном, заплетала. Соня спала на чистой наволочке. Утром Полина сама расчесывала ее и делала хвостик с желтой резинкой.
— Татьяна Николаевна, в каком смысле грязные? Я вчера вечером ее искупала.
Воспитательница развела руками:
— Ну, не знаю, может, она испачкалась днем... Но мы смотрим, а волосы жирные. И вообще... — она замялась, явно чувствуя себя неловко, — в общем, вы следите за гигиеной ребенка. Сами понимаете, коллектив, инфекции...
Полина открыла рот, чтобы возразить, но осеклась. Она решила, что, возможно, Соня действительно на прогулке где-то извозилась, или вспотела во время игр. Она спокойно забрала дочь и дома еще раз внимательно осмотрела голову — светлые, чистые, пушистые волосы пахли детским шампунем. Никакой жирности, никакой грязи.
Но через два дня ситуация повторилась. Татьяна Николаевна уже более настойчиво, почти брезгливо, сказала, что «ребенок приходит неухоженный». Полина, сдерживая раздражение, объяснила, что дома у них чистота, что Соню купают каждый день, что у ребенка просто такая структура волос — тонкие и пушистые, они быстро путаются.
— Ну, вам виднее, — поджала губы Татьяна Николаевна.
И Полина начала присматриваться. Теперь, забирая Соню из сада, она осматривала ее придирчиво. И то, что она увидела, заставило ее похолодеть.
Каждый день, каждый чертов день Соня выходила из группы в таком виде, будто ею вообще не занимались. Волосы были растрепаны так, словно после тихого часа их ни разу не причесали — колтуны на затылке, пряди торчат в разные стороны. Лицо грязное, на щеках разводы от полдничного сока или компота, под носом засохшие крошки. Резинка с хвостика сползла на кончики волос и болтается там мертвым желтым червяком. При этом остальные дети в группе выходили к родителям аккуратные, прилизанные, с ровными проборами и переплетенными косичками.
Полина сначала пыталась говорить мирно. Она подходила к Татьяне Николаевне и спокойно, без претензий, спрашивала:
— Подскажите, пожалуйста, у Сони после сна волосы сильно путаются. Может, вы ей поможете расчесать? Я резиночки с собой положу, запасные.
Татьяна Николаевна отмахивалась:
— У нас двадцать пять детей, Полина Андреевна, за всеми не уследишь. Она сама должна уметь.
— Она умеет, но в пять лет сложно сделать себе аккуратный хвост, — сдержанно отвечала Полина. — Я просто прошу чуть-чуть помочь.
— Некогда нам с каждым нянчиться, — обрубала Татьяна Николаевна.
Полина проглатывала. Покупала новые расчески, яркие резинки, ободки, приносила в сад, оставляла в Сонином шкафчике. Ничего не менялось. Соня выходила все такая же лохматая и грязная.
Как-то утром Полина привела Соню особенно тщательно собранную: она вымыла ей голову с вечера, утром заплела две тугие французские косички, надела новую синюю повязку с бантом, которая держала волосы у лба. Соня была похожа на маленькую принцессу. Полина поцеловала ее и ушла на работу с чувством выполненного долга.
Днем, когда она пришла забирать дочь, дети были на площадке. Погода стояла прохладная, октябрьский ветер гонял сухие листья. Полина подошла к забору и увидела свою девочку.
В первую секунду она даже не поверила, что это Соня. Ребенок стоял у песочницы, грязный, как беспризорник. Косички расплелись в неряшливое, торчащее в разные стороны нечто. Повязка с бантом сползла на шею и болталась там, перекрученная, грязная от песка. Лицо все в каких-то серых разводах, щеки перемазаны, на подбородке присохшая каша или печенье. Вокруг Сони бегали другие дети, и все, как на подбор, были чистые, причесанные, у девочек красовались аккуратные хвостики и косички.
Полина открыла калитку и быстрым шагом направилась к воспитательнице.
Татьяна Николаевна стояла у скамейки, скрестив руки на груди, и смотрела прямо на Полину с выражением какого-то злого, едкого превосходства, как будто ждала ее.
— Татьяна Николаевна, — голос Полины звенел от напряжения, — объясните мне, что происходит с моим ребенком? Я сегодня утром привела ее чистую, причесанную, с косичками. А сейчас она выглядит так, будто ею никто не занимался целый день.
Воспитательница даже бровью не повела.
— А вы на себя посмотрите, Полина Андреевна, — произнесла она громко, явно в расчете на то, что услышат другие родители, которые уже начинали собираться у калитки. — Вы ее в таком виде и приводите. Неухоженную, грязную. Мы все удивляемся, что вы вообще за ребенком следите.
Полина опешила от этой откровенной, наглой лжи.
— В каком смысле «в таком виде»? Я привела ее с косичками, в свежей одежде! Что вы несете?
— Вы мне тут не хамите, — взвилась Татьяна Николаевна. — Я тридцать лет работаю и вижу, когда ребенок ухоженный, а когда нет. От вас несет духами, а от ребенка, как от бродяжки. Голову вы ей когда мыли в последний раз? Неделю назад?
— Да вы в своем уме?! — Полина уже не сдерживалась. — Я ее вчера купала! Я ее утром заплела! Где косички? Где повязка? Почему она вся в грязи, когда остальные дети чистые? Вы специально это делаете?!
— Я делаю свою работу, — чеканила Татьяна Николаевна, наступая на Полину, — а вот вы своей не делаете. И нечего тут скандалить, позориться перед людьми. Забирайте своего ребенка и приводите в порядок.
Вокруг уже начали останавливаться родители. Полина услышала шепот за спиной. Кто-то тихо спросил: «Что там?». Кто-то ответил: «Да опять эта, с грязным ребенком».
Полина схватила Соню за руку, рванула к калитке и, не оглядываясь, пошла домой. Всю дорогу она молчала, а дома, умывая дочь, смотрела на ее спокойное личико и чувствовала, как ее трясет от бессильной ярости. Соня, не понимая маминого напряжения, лепетала про лего и про суп с фрикадельками. Полина целовала ее в чистую макушку и пыталась придумать, что делать. Писать жалобы? Угрожать? Уйти в другой сад?
Решение пришло оттуда, откуда она совсем не ждала.
Через несколько дней, поздно вечером, когда Соня уже спала, Полине позвонила Марина, ее бывшая коллега по старой работе, с которой они иногда переписывались. Марина работала бухгалтером в жилконторе и знала полгорода.
— Полин, ты только не психуй сразу, — начала Марина каким-то странным, извиняющимся тоном. — Я тут узнала кое-что. Случайно. Ты в курсе, кто такая эта твоя Кристина Валерьевна, из-за которой ты Соню перевела?
— Молодая воспитательница, — медленно ответила Полина, и сердце у нее пропустило удар. — А что?
— В общем... Она живет с твоим бывшим. С Женей.
Полина замолчала. В трубке было слышно только дыхание Марины.
— Полин? Ты меня слышишь?
— Слышу, — произнесла Полина одеревеневшими губами. — И давно?
— Да уже, говорят, с полгода. Она до садика еще где-то работала, потом пришла сюда, и Женька твой, ну, то есть бывший твой, ее прописал, что ли, к себе. Короче, они вместе живут.
Пазл сложился. Сложился так четко и страшно, что Полина на секунду перестала дышать.
Женя. Ее бывший муж. Отец Сони, который ушел, когда дочке было два года. Ушел молча, без скандалов, просто однажды поставил факт: «Я встретил другую, я ухожу». Ни алиментов, ни звонков, ни дней рождений. Соня его почти не помнила, и Полина сделала все, чтобы дочь не чувствовала этой потери. А теперь эта «другая» работала воспитательницей в саду, куда ходила ее дочь.
И мало того — эта женщина методично, целенаправленно травила ее ребенка.
Полина нажала отбой, даже не попрощавшись с Мариной. Она сидела в темной комнате и перебирала в голове все, что произошло за последние недели. Придирки к Сониной стеснительности. Ложь про сопли и липовую справку. История про хронический ларингит, которую Кристина разнесла по родительскому чату. А потом перевод в новую группу, и — вот совпадение — внезапное изменение отношения Татьяны Николаевны. Которая тридцать лет работала и видела разных детей, но почему-то именно Соня стала «грязной», «неухоженной», «запущенной». И почему-то именно родители в новой группе начали коситься на Полину и перешептываться, когда она приходит.
Она поняла: Кристина не успокоилась переводом. Она настроила против Полины и Сони всю эту новую группу. Нашептала Татьяне Николаевне. Распустила слухи среди родителей. Это была спланированная, подлая, методичная травля. Травля маленького ребенка руками целого детского сада. Из-за чего? Из-за мужика? Из-за бабьей ревности?
Полина подошла к детской кроватке, поправила Соне одеяло и долго смотрела на дочь в полумраке. Завтра она поедет в сад. Завтра она поговорит с заведующей. И с Кристиной Валерьевной. И с Татьяной Николаевной. И если понадобится — с управлением образования, с прокуратурой, с журналистами. Полина вытащит на свет эту грязную историю, даже если ради этого придется разворотить весь детский сад.
Потому что травить пятилетнего ребенка за грехи его отца — это то, чего Полина не собиралась прощать никому и никогда.
На следующее утро Полина проснулась с четким планом. Она собрала Соню в сад особенно тщательно: вымыла голову, заплела аккуратные колоски, надела свежую кофточку. Соня крутилась у зеркала и довольно разглядывала себя.
— Мам, я красивая?
— Ты самая красивая, — Полина присела перед ней на корточки и заглянула в глаза. — Сонь, слушай меня внимательно. Если тебя кто-то обижает в саду, если воспитательница говорит плохое. Поняла? Обязательно.
Соня кивнула серьезно, как умеют кивать только пятилетние дети, и повторила:
— Обязательно.
В сад Полина зашла вместе с Соней, довела ее до группы, лично передала Татьяне Николаевне. При этом она не сказала ни слова, только посмотрела на воспитательницу долгим взглядом, от которого та отвела глаза. Полина поцеловала дочь и вышла. У нее был план. План, который она обдумала ночью, лежа без сна и глядя в потолок, пока в голове прокручивались все унижения последних недель.
Первым пунктом была заведующая Лариса Петровна.
Полина постучала в кабинет и вошла без приглашения. Лариса Петровна, полная женщина с полуулыбкой человека, который привык гасить конфликты, сидела за столом и перебирала бумаги.
— Полина Андреевна? Проходите. Что-то случилось?
— Случилось, Лариса Петровна, — Полина села на стул напротив, не дожидаясь приглашения. — И случилось это не вчера, а уже месяц назад, когда вы взяли на работу Кристину Валерьевну. Вы в курсе, кто она такая?
Заведующая сняла очки и потерла переносицу.
— В каком смысле «кто она такая»? Кристина Валерьевна — дипломированный специалист, молодой педагог...
— Она любо.вница моего бывшего мужа, — перебила Полина. Голос у нее был ровный, почти скучающий. — Она разбила нашу семью, когда моей дочери было два года. И теперь она работает воспитателем в группе, куда ходит мой ребенок. Вы находите это нормальным?
Лариса Петровна замерла. Очки повисли в воздухе.
— Полина Андреевна, я... Я не знала. Откуда же мне...
— А теперь знаете, — Полина положила руки на стол и подалась вперед. — И знайте еще кое-что. После того как я перевела Соню в другую группу, травля не прекратилась. Кристина Валерьевна нашептала Татьяне Николаевне, что моя дочь неухоженная, грязная, что я плохая мать. Теперь в новой группе моего ребенка каждый день выводят в таком виде, как будто она живет на помойке. При том что остальные дети чистые и причесанные. Вы понимаете, что это? Это целенаправленная травля ребенка. За то, что я когда-то была женой человека, с которым сейчас живет ваша сотрудница.
Заведующая выдохнула.
— Полина Андреевна, это очень серьезные обвинения. У вас есть доказательства?
— У меня есть глаза, — отрезала Полина. — И у меня есть свидетели. Родители, которые видели, как Соня выглядит после сада. Я могу хоть сейчас принести фотографии. Но я хочу спросить у вас: что вы собираетесь с этим делать?
Лариса Петровна заерзала на стуле. Было видно, что ей хочется поскорее закончить этот разговор и вернуться в свой уютный мир бумажек и отчетов.
— Я проведу беседу с Татьяной Николаевной. И с Кристиной Валерьевной тоже. Узнаю, в чем дело...
— Беседу? — Полина усмехнулась, и усмешка эта вышла нехорошей. — Лариса Петровна, я не прошу беседу. Я требую, чтобы вы навели порядок. Иначе я пойду выше. В управление образования, в прокуратуру, к журналистам. Вы этого хотите? Чтобы ваш сад прогремел на весь город как место, где воспитательницы травят ребенка из-за личной мести?
Заведующая побледнела. Она торопливо закивала:
— Нет-нет, не надо никуда идти. Я все улажу. Обещаю вам, завтра же...
— Сегодня, — жестко сказала Полина, вставая. — Сегодня к вечеру я хочу видеть результат. И еще, Лариса Петровна. Если с Соней хоть что-то случится, если ее хоть пальцем тронут или скажут гадость, я приду сюда с полицией. Приятного дня.
Она вышла из кабинета, услышав, как Лариса Петровна судорожно вздыхает.
Но Полина знала: одной беседы с заведующей мало. Такие, как Лариса Петровна, улаживают конфликты на словах, а на деле все остается по-прежнему. А такие, как Кристина, не останавливаются, пока не почувствуют, что земля у них под ногами начинает гореть. И Полина решила поджечь эту землю.
Вечером, забрав Соню из сада — сегодня, кстати, дочка вышла уже заметно чище, видимо, разговор с заведующей дал свои первые плоды, — Полина усадила дочь за рисование, а сама села за телефон. У нее был номер Алены, мамы Гриши, той самой, что обвиняла ее в липовых справках. Полина набрала ее.
— Алена, привет. Это Полина, мама Сони.
Алена осторожно ответила:
— Привет. Что-то случилось?
— Случилось, — Полина говорила тихо, доверительно, почти шепотом. — Я узнала такое, что волосы дыбом встают. Ты знаешь, кто такая Кристина Валерьевна, молодая воспитательница?
— Ну... Воспитательница. А что?
— А то, что эта «воспитательница», — Полина сделала паузу и вложила в голос максимум горечи и печали, — разбила мою семью. Она легкого поведения, понимаешь? Увела моего мужа, когда дочке было два года. А теперь устроилась в наш сад и травит моего ребенка. Помнишь историю с липовой справкой? Это все ее рук дело. Она наврала тебе и другим родителям, а вы и поверили.
В трубке раздался шумный выдох.
— Да ты гонишь! Полин, серьезно?
— Серьезнее некуда. Она живет с моим бывшим. А Соню она возненавидела только за то, что это моя дочь. Ты сама подумай: мы же с тобой сколько лет знакомы, ты меня видела всегда с чистым, ухоженным ребенком. А тут вдруг я стала плохой матерью? Это все она, Кристина, со своей грязной местью.
Алена замолчала. Полина слышала, как в трубке что-то зашуршало — видимо, Алена перекладывала телефон из руки в руку, обдумывая услышанное.
— Вот же гадина, — выдохнула она наконец. — Это она мне сказала, что ты больную Соньку водила и справку купила. Я еще удивилась тогда: ты вроде всегда нормальная была... Полин, ты прости меня, а? Я же не знала.
— Ничего, Ален. Ты не виновата. Она умеет запудрить мозги. Но ты сама понимаешь: сегодня она травит моего ребенка, а завтра, если ей что-то не понравится, она и твоего начнет. Ей нельзя доверять детей. Она лживая, мстительная баба, которая ради своего мужика на все пойдет.
— Да уж, — Алена разозлилась. — Я это так не оставлю. У меня Гришка в группе, я за него кому хочешь глотку перегрызу.
— Только аккуратно, Ален, — Полина добавила в голос нотку тревоги. — Не подставляйся. Но если кто-то спросит про Кристину... Ну, ты теперь знаешь правду.
— Поняла, — отрезала Алена. — Будь спокойна.
Полина нажала отбой и улыбнулась. Первый камень был брошен.
На следующий день она позвонила еще одной маме из группы, Оксане, с которой они иногда пересекались на детской площадке. Разговор вышел еще проще: Оксана была женщиной эмоциональной и любила горячие новости. Услышав про «воспитательницу легкого поведения», которая «разбила семью» и «травит маленького ребенка», Оксана ахнула так громко, что Полине пришлось отодвинуть телефон от уха.
— Да ладно! Эта Кристина? Которая с накрашенными губами и юбкой в облипку? А я-то смотрю, она вся из себя, ходит как королева, а на детей ей плевать! Полин, да я это всем расскажу, кого знаю. Это же беспредел!
— Расскажи, Оксан, — мягко согласилась Полина. — Только без моего имени, ладно? Не хочу, чтобы на меня опять наехали. Просто скажи, что правда всплыла. Что она мужей чужих уводит, а потом детям мстит.
— Да конечно! Я все сделаю красиво. Ты вообще молодец, что держишься. Я бы на твоем месте ей уже волосы повыдирала.
Полина усмехнулась про себя. Повыдирать волосы — это слишком просто. Это быстро и не так больно. А она хотела, чтобы Кристина Валерьевна почувствовала то же, что чувствовала Полина, когда забирала из сада своего заплаканного, грязного ребенка. Чтобы она просыпалась с мыслью, что ее жизнь разваливается. Чтобы каждое утро шла на работу и гадала, кто сегодня на нее косо посмотрит, кто отвернется, кто шепнет за спиной: «Смотри, это та самая...».
Эффект не заставил себя ждать.
Буквально через два дня, когда Полина пришла забирать Соню, она заметила, что родители в раздевалке шепчутся активнее обычного. Группами по двое-трое они стояли у шкафчиков и, понизив голоса, что-то обсуждали. При появлении Полины они замолкали и косились на нее, но теперь в их взглядах было не осуждение, а сочувствие и любопытство. Одна из мам, Светлана, подошла сама:
— Полина, привет. Слушай, тут такое говорят... Это правда, что Кристина с твоим бывшим живет?
Полина вздохнула и опустила глаза, изображая усталую жертву.
— Правда, Свет. Увела его, когда Соне два года было. Я думала, хоть в саду нас это не коснется. Но нет, она и сюда пришла. И теперь срывает зло на моем ребенке. Ты же видела, в каком виде Соня из сада выходила.
— Видела, — Светлана нахмурилась. — Я еще думала: странно, ты всегда такая чистюля, а ребенок лохматый. Теперь понятно. Вот же змея...
Кристина Валерьевна в это утро выглядела неважно. Обычно она ходила по группе с гордо поднятой головой, улыбалась дежурной улыбкой, поправляла идеальную прическу. А сегодня Полина заметила, что улыбка у нее какая-то натянутая, а помада размазана. Она нервно теребила край блузки и избегала смотреть в глаза родителям. Когда Полина проходила мимо, Кристина бросила на нее острый взгляд. Взгляд загнанного в угол зверя, в котором смешались ненависть и страх. Полина не отвела глаз. Она посмотрела на Кристину прямо и чуть заметно улыбнулась уголком губ. «Ну что, — говорила эта улыбка, — как тебе живется теперь, когда на тебя пальцем показывают?».
Соня выбежала из группы чистая, причесанная, и это была еще одна маленькая победа.
А вечером Полине позвонила заведующая Лариса Петровна. Голос у нее был взволнованный и какой-то заискивающий.
— Полина Андреевна, я провела беседу с обеими воспитательницами. Татьяна Николаевна утверждает, что это недоразумение, и обещает больше не допускать такого. А Кристина Валерьевна... В общем, она написала заявление на отпуск за свой счет. С понедельника ее не будет.
— Вот как, — Полина растянула слова, наслаждаясь моментом. — А с чего вдруг такая срочность? Устала от работы с детьми?
— Ну, вы же понимаете... — Лариса Петровна замялась. — По саду пошли разговоры. Родители недовольны. Некоторые даже требуют убрать ее из группы. Я не знаю, откуда они это узнали, но...
— Город маленький, Лариса Петровна, — мягко сказала Полина, — а люди болтливые. Слухи быстро расходятся.
— Да, да... В общем, я хочу вас заверить: мы примем меры. Если ситуация не улучшится, мы будем вынуждены рассмотреть вопрос о переводе Кристины Валерьевны на другую должность. Или... ну, вы понимаете.
— Понимаю, — кивнула Полина. — Спасибо, Лариса Петровна. Приятно, когда администрация слышит родителей.
Она положила трубку и откинулась на спинку дивана.
Соня в соседней комнате раскладывала фломастеры и напевала песенку из мультика. За окном темнело, и в этом октябрьском полумраке, в уютном свете настольной лампы, Полина чувствовала, как лед внутри нее начинает таять. Это была не полная победа, до полной победы было еще далеко, но это был первый шаг. Первый удар, который она нанесла в ответ, и удар этот попал точно в цель. Кристина взяла отпуск. Родители отвернулись от нее. Заведующая напугана.
Полина была готова ко всему. Потому что когда речь идет о твоем ребенке, ты не можешь позволить себе быть слабой. Ты становишься волчицей, которая будет рвать любого, кто сунется к ее детенышу, даже если этот кто-то — всего лишь мстительная девка с яркой помадой и чужим мужем в постели.