— Йети... — прошептал кто-то сзади. Голос принадлежал Петру, всегда такому несгибаемому, но сейчас он дрожал, как ледяная струна. — Смотрите... Йети не хочет нас отпускать.
Я медленно, боясь поверить, обернулся. Метрах в пяти ниже по склону, прямо на перилах, на которых мы все висели, раскачивалась фигура. Человек. Он был пристегнут к веревке самостраховкой, но его тело обмякло, безвольно мотаясь из стороны в сторону, как тряпичная кукла на нитке.
Голова его была запрокинута, маска сбита набок, открывая лицо — синюшное, страшное, с закатившимися глазами, в которых не было ни боли, ни страха. Только пустота.
— Кто это? — хрипло спросил я, хотя уже знал ответ. Комбинезон кислотно-зеленого цвета. Совсем новый, без единой царапины. Он был из той самой «люкс-экспедиции», что стартовала на день позже нас, с шатрами-дворцами и персональными шерпами.
Богатый турист. Тот самый, кто вчера еще громче всех смеялся в лагере, хвастаясь своим снаряжением за сотни тысяч. А сейчас... он просто висел — мешок костей и ткани — на веревке, ведущей к мечте.
— Итальянец, — коротко бросил Пасанг, даже не оборачиваясь. Его спина была прямой, как скала, но я слышал, как скрипят его зубы. — Отказал. Не сердце. Голова. Гипоксия. Он просто... забыл, как дышать.
— Мы не можем его так оставить! — выкрикнул Алихан, и его голос сорвался на визгливый дискант.
— Можем, — отрезал Пасанг на этот раз, оборачиваясь. Его глаза, темные и бездонные, метнулись к висящей фигуре и обратно — но в них не было жестокости. Была сталь. Холодная, выкованная тысячами смертей, виденных на этом склоне. — Он отстегнул перила. Смотрите.
Мы посмотрели и поняли ужас ситуации. Итальянец, теряя сознание, в последнем судорожном движении умудрился выщелкнуть свой жумар из натянутой веревки. Теперь его держала только короткая самостраховка — та самая «уса», что была пристегнута к обвязке.
Он висел на ней, как повешенный. Чтобы его спасти, нужно было спускаться, отстегивать его, перестегивать. На это ушли бы минуты. Драгоценные минуты, которых у нас самих не было.
— Пасанг, — сказал я, и мой голос прозвучал чужим, незнакомым. — Мы не можем просто...
— Заткнись, сахиб, — Пасанг не повышал голоса, но каждое его слово врезалось в сознание, как ледоруб в фирн. — Твой баллон на нуле. Мой — на исходе. У него кислород кончился десять минут назад. Но он уже не чувствует. Он уже там. — Пасанг коротко махнул рукой вверх, в бездонное небо. — Ему все равно. А ты... ты еще дышишь.
— Но...
— Ты дышишь! — он почти закричал, и этот крик, сорвавшийся с восьми тысяч, был страшнее лавины. — И я дышу. И Петр дышит, и Пэмгма, и Алихан. Пока мы дышим. Пока. А он — нет. Спасая мертвеца, мы станем мертвецами. Пять трупов вместо одного. Ты хочешь этого?
Он не дал мне ответить. Он шагнул вверх, перешагивая через веревку, на которой висел итальянец. Его кошка скрежетнула по замерзшей ткани комбинезона, и тело мертвеца качнулось, описав дугу над пропастью. Это было жутко. Это было кощунственно. Это было единственно возможное.
Мы пошли за ним. Один за другим мы перешагивали через человека, который еще минуту назад был живым, дышал, мечтал о вершине, может быть, даже молился тем же богам, что и мы. А теперь он был просто... балластом. Препятствием. Жуткой вехой на нашем пути.
Я шагнул последним, замыкая шествие. Когда моя нога переступила через его бессильно откинутую руку, я замер на секунду. Его пальцы, не защищенные перчатками, были черными, как головешки. Смерть уже объявила его своей собственностью. Я хотел сказать что-то. Хотя бы «прости». Но слова замерзли на губах.
Я поднял глаза и увидел спину Пасанга. Он ждал. Не оборачиваясь. Просто ждал.
— Идем, сахиб, — донеслось до меня сквозь вой ветра. — Ему уже не холодно. А нам... нам еще идти.
И я пошел. Оставляя позади зеленый комбинезон, который еще долго будет маяться на перилах, как немой укор, как напоминание о цене, что платят не только те, кто дошел, но и те, кто не дошел совсем чуть-чуть. И в этот миг я понял, что настоящий ад Эвереста — не в холоде, не в ветре и даже не в нехватке кислорода.
Настоящий ад — здесь, в этом выборе. В шаге над телом того, кого ты не можешь спасти. И в молчаливом «прости», которое ты шепчешь ветру, потому что сказать его вслух — значит использовать последний спасительный воздух.
А потом слово «назад» снова повисло в разреженном воздухе — но теперь оно звучало иначе. Оно пришло не от Пасанга. Оно пришло изнутри, из той ледяной глубины, где только что поселилась тень зеленого комбинезона.
«Назад». Теперь это слово звучало хлестче удара плети. Оно висело в разреженном воздухе страшнее шепота о смерти. Назад означало капитуляцию. Предать все эти недели ледяного ада, обмороженные пальцы, ночи, пропахшие страхом.
Предать не только себя — предать тех, кто шагнул вперед, перешагнув через собственную человечность. Горечь адреналина, обжигающая и тошнотворная, затопила жилы.
Я: (Костяшки побелели от яростного сжатия древка ледоруба. Голос сорвался, смешав вызов и отчаяние) Нет... не назад! Идем, Пасанг! Идем!
Он кивнул — один резкий экономичный жест. В его темных глазах мелькнуло нечто неуловимое: может, тень одобрения, а может, просто холодная оценка моей решимости. Он обошел меня, заняв место на острие ножа — узком гребне.
Проверил карабин, натяжение веревки. На фоне бездонной синевы и далеких непостижимых вершин его фигура казалась крошечной и в то же время — нерушимой твердыней несокрушимой силы.
Пасанг: (Не оборачиваясь, его слова рвал и уносил рев ветра, но я ловил обрывки) ...Ступай... по следам... Только по следам! Не смотри... вниз! Вперед!
И мы двинулись. По лезвию бритвы между небом и бездной. За нашей спиной остался зеленый комбинезон — теперь уже просто пятно, цветное пятно на ледяном полотне, которое ветер скоро занесет снегом. Но в нашей памяти он останется навсегда. Не как человек. Как напоминание. Как цена.
Звенящая тишина между шагами — балансирование на грани небытия. Ветер, озлобленный, яростно бил в бока, пытаясь стащить в пустоту. Сердце колотилось, как загнанное, пытаясь протолкнуть скудную разреженную кровь. Но внутри, сквозь ледяную муть, горел огонь, зажженный его приговором: «Быстро. Или назад».
Вперед. Только вперед. На вершину мира или в вечность. Третьего не дано.
Мы шли. Шаг за шагом, метр за метром, вырывая у бездны каждое мгновение жизни. Зеленый комбинезон остался где-то там, внизу, за перегибом гребня — теперь его скрыла ледяная дымка, и только ветер, казалось, помнил о нем, завывая тоскливее обычного.
Но мы не оглядывались. Не могли. Не имели права. Впереди был только склон. Только лед, камень и небо, которое с каждым метром становилось все ближе и все безжалостнее...
Мы шагнули выше, оставив тело позади. До вершины Эвереста оставалось всего ничего. Но что ждало нас наверху?
📖 Читайте продолжение на Литрес (+18). Жми!
#Эверест #горы #альпинизм #восхождение #историиизжизни #экстрим #выбор #выживание #силадуха