Мамина квартира
Валентина Петровна жила на четвёртом этаже старой девятиэтажки, где в подъезде всегда пахло не поймёшь чем. Квартира у неё была аккуратная, светлая, с тюлем в мелкий цветочек на окнах и ковриком у двери, который она вытряхивала каждое утро, даже зимой.
Ей было шестьдесят четыре. Невысокая, худощавая, с седеющими волосами, собранными в узел на затылке, она ходила быстро, будто всё время боялась опоздать. В магазине её знали как женщину, которая берёт молоко подешевле, но всегда покупает хорошие яблоки внукам. В поликлинике она никогда не пыталась пройти без очереди. В автобусе уступала место тем, кто выглядел старше, хотя сама после похода по магазинам едва стояла на ногах.
Сын её, Игорь, приезжал обычно по воскресеньям. Не каждое воскресенье, конечно. Только когда «по пути», «рядом дела» или «дети соскучились». Высокий, широкоплечий, с ранней лысиной и вечной щетиной, он входил в квартиру так, будто всё здесь принадлежало ему с детства и до сих пор ждало его распоряжений.
Валентина Петровна каждый раз готовилась. Варила борщ, лепила котлеты, покупала творожки, доставала из шкафа пакетики с конфетами. А вечером Игорь уходил с двумя сумками: в одной банки с огурцами, картошка, курица, сыр, в другой контейнеры с едой. Иногда ещё с конвертом.
Он называл это не просьбой, а обстоятельствами.
— Мам, ну ты же понимаешь, сейчас у всех трудно. Зарплату задержали. Машина опять в ремонте. А у Лены сапоги порвались, представляешь?
Валентина Петровна кивала. Она понимала. Она всегда понимала.
Визиты «навестить»
Соседка Зинаида с пятого этажа, круглая, румяная женщина в спортивном костюме, как-то остановила её у почтовых ящиков.
— Валя, Игорёк-то часто к тебе? Молодец, не забывает мать.
Валентина Петровна улыбнулась, поправила ручку сумки.
— Да приезжает. Когда может.
Зинаида прищурилась.
— А чего он каждый раз с баулами уходит?
Валентина Петровна тогда сделала вид, что не расслышала, и стала искать ключи.
Дома она долго сидела на кухне. Перед ней стояла чашка остывшего чая, за окном догорал мартовский вечер, а на подоконнике сохла луковая шелуха для покраски яиц, хотя до Пасхи было ещё далеко. Ей вдруг стало неприятно не от слов соседки, а от того, что Зинаида увидела то, чего сама Валентина Петровна не хотела замечать.
Игорь звонил редко. Разговоры начинались одинаково.
— Мам, ты дома в воскресенье? Мы заедем ненадолго, тебя проведать.
После этих слов Валентина Петровна шла в магазин. Потом на рынок. Потом тащила сумки, останавливаясь у каждой лавочки. Внуки, Мишка и Катя, влетали в квартиру шумно, разбрасывали обувь, просили мультики и блины. Невестка Лена, тонкая, с красиво накрашенными губами и усталым взглядом, садилась в кресло и листала телефон.
— Валентина Петровна, вы так вкусно готовите. Я дома вообще не успеваю. Работа, дети, садик, уроки. Вы же знаете.
Валентина Петровна знала. Только никто не знал, что у неё тоже болела спина, что пенсия заканчивалась раньше месяца, что новые сапоги она откладывала уже третий год.
Решение
Однажды утром она проснулась от того, что в комнате было удивительно тихо. Не капал кран, не гудел холодильник, не шумели соседи. За окном светило солнце, и пыль в его лучах казалась золотой.
Валентина Петровна встала, подошла к календарю и увидела красный кружок вокруг даты. В этот день должен был приехать Игорь.
Накануне он позвонил и сказал обычным бодрым голосом.
— Мам, мы завтра к тебе. Просто навестить. Давно не виделись.
Она тогда ответила спокойно:
— Приезжайте.
А потом пошла не на рынок, а в туристическое бюро рядом с библиотекой. Там сидела девушка с короткой стрижкой и рассказывала про однодневную экскурсию в старинный городок: монастырь, музей купеческого быта, обед в кафе. Валентина Петровна слушала и чувствовала себя школьницей, которая решила сбежать с урока.
Она купила билет. Один.
Утром она выключила телефон, чтобы не слушать предварительные просьбы. Холодильник заранее разморозила и оставила почти пустым: на полке стояли две морковки, банка горчицы и половина лимона. В кошельке лежала только мелочь на автобус до вокзала, а деньги на экскурсию были уже потрачены.
Квартира выглядела непривычно. На плите ничего не кипело. На столе не было пирогов. Только чистая клеёнка, солонка и чашка с ромашками.
Валентина Петровна надела трикотажное бордовое платье, которое берегла «на случай», повязала лёгкий шарфик и впервые за долгое время подкрасила губы.
Пустые сумки
Игорь приехал около одиннадцати. Один. Без детей и Лены. Валентина Петровна открыла дверь уже с сумочкой на плече.
Он замер на пороге.
— Мам, ты куда это?
Она улыбнулась.
— На экскурсию.
Игорь моргнул, будто она сказала что-то неприличное.
— На какую ещё экскурсию? Мы же договорились, что я приеду.
— Да, ты приехал. Проходи, посиди. Только я скоро ухожу.
Он вошёл, снял куртку, оглядел кухню. Его взгляд сразу скользнул к плите, потом к холодильнику. Открыл дверцу и молча уставился внутрь.
— А еда где?
Валентина Петровна сняла с вешалки свой плащ.
— Какая еда?
Игорь обернулся. На лице у него появилась растерянная злость, детская, почти обиженная.
— Мам, ну я же не просто так приехал. У нас дома пусто. Думал, ты что-нибудь приготовила. Детям надо, Лене надо. И вообще, я хотел с тобой поговорить. Мне до среды пять тысяч нужно.
Валентина Петровна кивнула так, словно он рассказывал ей прогноз погоды.
— Пять тысяч у меня нет.
— Как нет?
— Так. Потратила.
— На что?
Она достала из сумочки билет и положила на стол.
— На себя.
Игорь посмотрел на бумажку, потом на мать. Щёки у него пошли красными пятнами.
— Мам, ты серьёзно? Мы с семьёй крутимся как можем, а ты по экскурсиям?
Валентина Петровна застегнула пуговицы на плаще. Руки у неё немного дрожали, но голос был ровный.
— Игорь, я тоже крутилась. Много лет. Только почему-то всегда вокруг вас.
Он шумно выдохнул, прошёлся по кухне, задел табуретку.
— Ну началось. Я же твой сын.
— Именно. Сын, а не постоялец с сумками.
Он резко поднял голову.
— Ты что, меня попрекаешь?
Валентина Петровна посмотрела на него внимательно. Перед ней стоял не мальчик с разбитой коленкой, которому она дула на ранку, а взрослый мужчина с дорогим телефоном, машиной в кредите и привычкой брать, не спрашивая, что останется.
— Нет. Я просто больше не делаю вид, что не понимаю.
На кухне стало тихо. За стеной у соседей заработала дрель, где-то хлопнула дверь лифта. Игорь опустился на стул и вдруг как-то сдулся.
— Мам, ну почему ты раньше не сказала?
Она горько усмехнулась.
— А ты раньше не спрашивал.
Дорога для себя
До автобуса оставалось двадцать минут. Валентина Петровна взяла ключи.
Игорь сидел, глядя в пустую чашку. Он уже не злился, но и извиняться не умел. В их семье мужчины вообще плохо умели говорить о вине. Отец Игоря когда-то тоже молча ставил цветы в банку, если был неправ.
— Тебя подвезти? — наконец спросил он.
Валентина Петровна удивилась. Потом мягко сказала:
— Подвези.
В машине они ехали молча. Игорь хмурился, постукивал пальцами по рулю. У вокзала он остановился не сразу, а чуть дальше, где было меньше людей.
— Мам.
Она повернулась.
— Что?
Он кашлянул.
— Ты позвони, когда вернёшься. Ладно? Просто позвони.
Валентина Петровна заметила, что он не сказал про деньги. Не спросил про котлеты. Не напомнил про внуков.
— Позвоню.
Она вышла из машины. На площади стояли женщины её возраста, все нарядные, с маленькими рюкзачками и пакетами с бутербродами. Экскурсовод пересчитывала людей у автобуса.
Валентина Петровна шла к ним и чувствовала, как под каблуками стучит асфальт. В сумочке лежал билет, помада и маленькая шоколадка, купленная себе к чаю.
Игорь ещё не уехал. Он смотрел, как мать поднимается в автобус. Впервые за много лет она не махала ему из окна кухни, оставаясь среди кастрюль и пакетов. Она уезжала сама.
А дома его ждал пустой холодильник, выключенный мамин телефон и странная, неприятная мысль: мать тоже человек. Не кладовка, не касса взаимопомощи, не бесплатная няня. Человек, который однажды может купить билет только для себя.
Валентина Петровна села у окна. Автобус тронулся, и город медленно поплыл назад: рынок, аптека, девятиэтажки, такие же как та, в которой осталась её ненадолго опустевшая квартира.
Она впервые за долгое время улыбнулась не потому, что надо было кого-то успокоить, а просто так. Ей было немного страшно и в то же время удивительно легко.