Марьино открылось перед нами как настоящий военный гарнизон — не деревня, а крепость. У ворот уже стояли дежурные взвода, выставив караул. Солдаты в гимнастёрках, с винтовками на плече, смотрели на нас настороженно, но без враждебности. Они вызвали начальника караула. Из-за угла штаба вышел офицер. Стройный, подтянутый, в начищенных сапогах. Это был младший лейтенант. Он подошёл к нашему строю, вскинул руку к козырьку и чётко, по уставу, представился:
— Младший лейтенант Рыльков!
Старший нашей группы, Соловьёв, ответил тем же приветствием, затем отдал рапорт, голос его звучал твёрдо:
— Группа прибыла для прохождения дальнейшей службы!
Рыльков кивнул, окинул нас быстрым взглядом — будто оценивал каждого. Потом развернулся и жестом приказал следовать за ним. Мы двинулись за лейтенантом по территории гарнизона. Вокруг кипела военная жизнь: чистили оружие у казармы, таскали ящики с боеприпасами, вдалеке слышались команды на строевой подготовке. Лейтенант выполнил свою обязанность. Он отвёл нас строем к штабу — длинному деревянному зданию с выцветшей вывеской, оформил запасы, зачисление. Возле расположения 3-й роты он остановился и передал нас старшему лейтенанту Даниленко.
Тот сразу бросался в глаза — вышколенный служака, настоящий кадровый офицер, собранный, требовательный. Даниленко был белорус по национальности, среднего роста, сухощавый, с правильными, пропорциональными, будто высеченными чертами лица. Держался прямо, уверенно; взгляд спокойный, но внимательный.
Даниленко ходил чётким, выверенным широким шагом — так ходят люди, для которых дисциплина стала второй натурой. При этом он слегка склонялся вправо, будто что‑то мешало ему идти ровно. Его на редкость длинные руки свисали почти до колен, и было заметно, как он старается поджимать их к телу — будто стеснялся этой особенности. Но сколько бы он ни пытался, руки всё равно невольно опускались вниз.
Он окинул наш строй цепким взглядом, задержался на мгновение на каждом лице, потом кивнул самому себе, словно сделал какой-то вывод.
— Добро пожаловать в 3-ю роту, — произнёс он негромко, но так, что услышали все. — Здесь вы станете солдатами. Настоящими.
В его голосе не было ни насмешки, ни угрозы — только уверенность. Соловьёв переглянулся с нами, улыбнулся уголком рта:
— Ну что, ребята, вот и наш новый дом.
Рыльков, младший лейтенант, стал нашим командиром взвода. Он сразу заметно отличался от других офицеров. Он тоже был белорусом, но не из типичных, как Даниленко. До войны наш комвзвода работал учителем, и это чувствовалось в каждом его слове, в каждом движении. Воспитанный, интеллигентный, он будто принёс с собой частицу мирной жизни в этот суровый армейский быт. Война его застала на курсах переподготовки, он в кадрах не служил. Добрый по характеру, Рыльков, сам как бывший педагог, поднимал живучесть в нас, бывших гражданских учителях и директорах школ.
В свободные часы, в перерывах между занятиями, когда мы отдыхали после строевой подготовки, Рыльков подходил к нам, садился рядом на лавку у казармы и начинал откровенный разговор. Он говорил, что надо быстрее переключаться на военный образ жизни, мысли, стремиться уходить от школьной вольности, вживаться в условия военной беспрекословной подчиненности. Не командным тоном, а по-человечески он наставлял нас:
— Ребята, война — это не школа. И от того, насколько быстро вы перестроитесь, зависит не только дисциплина, но и ваши жизни. Говорить, ходить, мыслить по-солдатски, безропотно выполнять приказы – вот залог того, что вас не убьют в первом же бою.
Мы слушали его внимательно. В его словах не было угрозы, но была твёрдость. В глазах — не строгость, а забота. Он не ломал нас, а формировал — как учитель формирует характер ученика.
Образ Рылькова навсегда остался в моей памяти: его спокойная улыбка, аккуратная форма, внимательный взгляд, красота одеждой и лицом. Он был уважаем нами не за звание, а за то, каким человеком оставался — и в строю, и в быту.
Но был и другой кадр — полная противоположность Рылькову, источник всеобщей ненависти: старшина роты Рызлейцев, родом из Балашова Саратовской области. Он появился в части как вихрь: громкий, резкий, с вечно недовольным лицом. Его шаги гремели по коридору, голос резал слух, а взгляд, казалось, искал, к чему бы придраться.
Ему как нельзя лучше подходила характеристика, данная А. С. Пушкиным Аракчееву: «Бес, лести предан». Этот человек неприкрыто льстил командиру роты Даниленко и старался ему во всём услужливо прислуживать, но с нами, курсантами, держался он с холодной грубостью, жестоко — словно мы были для него не людьми, а расходным материалом.
*****
Марьинское политическое училище встретило нас неожиданно радушно. Пройдя от штаба через арочный мост, мы оказались в палаточном городке — новом доме на ближайшие месяцы. Чистые, аккуратно расставленные палатки ждали своих обитателей. Наше отделение — двенадцать человек — разместилось в одной из них.
Обеденная столовая, расположенная неподалёку от штаба, дразнила запахом горячей солдатской пищи — простого, но сытного обеда. Так началась наша строгая режимная жизнь курсантов: ранний подъём, строевая подготовка, политзанятия с завтрашними политруками и комиссарами, бесконечные проверки и наставления.
Первый выходной воскресный день принёс долгожданное разнообразие. Мы участвовали в традиционных спортивных соревнованиях: бег по пересечённой местности, прыжки в длину, гранатометание. Командир Даниленко лично формировал спортивные группы. Построив роты на плацу, он внимательно пересчитал всех, разделил, окинул строгим взглядом и громко объявил:
— Вы будэтэ бежать пять километров, вы будэтэ прыгать, вы - мэтать!
Судьба уготовила мне пятикилометровый забег. Ноги уже гудели от усталости после длительного перехода, и я, набравшись смелости, попытался возразить:
— Товарищ командир, может, я…
— Шо? Шо ты сказав? — резко оборвал меня Даниленко, и его голос прогремел над плацем, как раскат грома. — Разговорчики в строю! Я из вас выбью этот гражданский дух!
Слова застряли в горле — я замолк, словно язык проглотил. Рядом Николай Сергеевич Приходько слегка толкнул меня в бок и тихо, почти неслышно, прошептал:
— Молчи, парень. Ты не в школе. Куда голову повернёшь — туда и держи. Дураки мы, не использовали волю и свободу драгоценного мирного времени. Теперь — как те бычки на верёвочке.
До обеда — изнурительные упражнения: бег до одышки, прыжки до ломоты в коленях, метание гранат до дрожи в руках. Пот струился по лицу, мышцы горели, но приказ есть приказ. Зато после обеда нам выпал редкий шанс осмотреться. Мы отправились по Барятинскому имению — островку старины посреди военной суеты. Время будто замедлило свой бег среди этих стен, сохранивших дыхание минувших эпох.
В самом сердце усадьбы возвышался трёхэтажный княжеский дворец, возведённый в строгом романском стиле. Массивные монолитные колонны у парадного входа словно подпирали само небо. Их безупречные формы, выверенные линии, гармоничное соответствие пропорций стен в поперечном сечении не менее метра — всё говорило о мастерстве забытых зодчих. Солнце золотило камень, а тени ложились ровными линиями, подчёркивая величие старинной постройки.
Дворец князя Барятинского обрел новое предназначение: здесь разместились дворец культуры и военный штаб, словно соединив вековую историю с суровой реальностью службы. Верхний этаж отдали под библиотеку — просторные залы с высокими потолками, где пахло старой бумагой. Средний этаж превратился в учебный блок: кабинеты, оснащённые учебной военной техникой, стены, украшенные красочными плакатами с тактическими схемами и уставами. На первом этаже расположился штаб политучилища. Бывшее здание придворных служб переоборудовали под жильё для офицерских семей.
Но настоящая душа усадьбы жила в её парке. Богатое озеленение и система водоёмов создавали ощущение уединённого царства: глубокие озёра и тихие пруды, соединённые извилистыми каналами; изящные арочные мосты, перекинутые через воду, будто приглашающие к прогулке; фруктовый сад, где весной благоухали цветы, а осенью наливались соком яблоки и груши; декоративные деревья, среди которых особенно выделялись плакучие ивы — их длинные ветви склонялись над зеркальной гладью воды, словно седые пряди.
В центре парка, на массивном каменном постаменте, возвышался бронзовый орёл. Подобно пятигорскому, он расправил могучие крылья, будто готовясь взмыть в небо. Металл потемнел от времени, но гордый профиль оставался чётким. Сразу вспоминались строки стихотворения «Утес Стеньки Разина» Александра Александровича Навроцкого: «Да могучий орёл свой притон там завёл...». У основания постамента, высеченная в камне навечно, читалась надпись: «Князь Барятинский» — напоминание о прежних хозяевах этих земель.
Завершало картину прекрасно оборудованное хозяйство училища, включая просторную столовую с большими окнами, откуда открывался вид на парк, где за обедом, военные могли на мгновение забыть о строевой подготовке и полюбоваться красотой старинной усадьбы, и складские помещения.
Возвращались мы в палатку под впечатлением невиданной нами ранее окружающей природы. Она, после степной скупости, поразила нас своей богатой и яркой красотой — такой, какой мы не видели прежде. Казалось, будто мы побывали в Эдеме, земном раю, созданном самой природой для счастья и блага человека. Высокие деревья шелестели листвой, цветы источали тонкий аромат, а в воздухе звенели голоса птиц.
Жаль, что судьба привела нас в этот живописный уголок не в мирное время. Война висела над нами, как тёмная туча, готовая разразиться грозой. Где-то далеко шли бои, и мы понимали: враг может ворваться сюда в любой момент. Он, подобно золотой орде из древних легенд, опустошал города и сёла, грабил и разрушал всё на своём пути. Сердце сжималось при мысли, что эта красота может быть стёрта с лица земли — прекрасное творение человеческих рук, воплощение гения, таланта и трудолюбия русских мастеров, создававших эту гармонию.
Нас готовили квалифицированные офицеры-фронтовики — люди, видевшие войну своими глазами. Каждый день мы изучали боевое оружие — разбирали и собирали винтовки, пулемёты, автоматы, запоминая каждую деталь; осваивали топографию — учились читать карты, ориентироваться на местности по компасу и природным признакам; вникали в тактику — разбирали схемы манёвров, запоминали правила ведения боя; зубрили устав и отстреливали учебные нормы из всех видов оружия, так, что щёлканье затворов и грохот выстрелов со временем стали для нас привычным звуком. Достаточное время отводилось строевой подготовке — мы чеканили шаг на плацу, пока ноги не начинали гудеть от усталости. Кроме того, мы фактически несли патрульную и гарнизонную службу — дежурили на постах, охраняли территорию, учились быть бдительными в любой ситуации.
Чаще всего на маршрут патрульной службы мы выходили вдвоём с напарником — Скатковым Василием Сидоровичем, младшим братом Алексея Сидоровича. Ночные патрули тянулись медленно, мы вслушивались в ночную тишину — едва уловимый шорох листьев, редкие птичьи переклички. Чтобы заполнить солдатское время мы тихо, вполголоса, не перебивая друг друга делились воспоминаниями о мирной жизни, которую раньше не ценили по-настоящему. Вспоминались семьи, покинутые быть может навсегда.
Василий незадолго до войны женился на Любе, колхозной девушке из хутора Горинского, колхоз «Новая жизнь» — небольшого поселения в семи вёрстах от Перелюба, на юго-востоке. Свадьбу сыграли простую, без пышных торжеств, без долгих приготовлений. На августовской учительской конференции 1938 года в Перелюбе наш «треугольник» во главе с братом Василия, Алексеем, принял решение его женить, при чём без промедления, сразу же по возвращению в Ново-Покровку.
В дождливый день верхом на одинокой оказии, въехали во двор будущих родственников плетнём огороженный. Лохматый седой пёс Волчак, да престарелые сват со свахой приветливо встретили и пригласили в хату, где уже был накрыт стол. Не тратя времени на лишние старинные шутки-прибаутки, сразу к делу приступил ведущий — Алексей.
— У нас жених — Василий, у тебя невеста — Люба. Предлагаем поженить их прямо сейчас, сегодня, и свадьбу сыграть, — так вот запросто сказал он.
— Ну что ж, коли так, мы согласны, — промолвил седобородый, благообразного вида хозяин, сидевший со своей измождённой, осунувшейся старухой‑женой под иконостасом в красном углу. — Люба у нас уже вполне созрела, с виду не хуже других — жениха и других девок. Мы благословляем.
— Если так, будем считать, что сватовство состоялось, — проговорил Алексей.
Тут же, без приглашения хозяина гости разместились за столом, разлили по рюмкам и стаканам, затянули песни: «Златые горы», «Полным полна моя коробочка», «Хас-Булат удалой! Бедна сакля твоя». Свадьбу дополнили какие-то пришедшие парни и девушки. Всю ночь гуляли, плясали под саратовскую гармошку, свадьба гремела уже без удалившихся молодожёнов. На рассвете всех свалил сон. Все повалились с ног, кто где был. В рыдване на дворе, в сенцах на дубовой скамье. Мы с Дмитрием в колоду овчарни кое-как перевалились и заснули.
Судьба улыбнулась Василию — его женили, и через год в семье случилось счастье: родилась дочь Ирина. О ней Василий, мой напарник-патрульный, вспоминал, смахивая слезу с глаз. Но Васе не суждено было увидеть, как его дочка, Ира, станет взрослой. Он геройски погиб на Брянском фронте в 1942 году. Подробнее о тех предстоящих битвах будет рассказано на последующих страницах. А пока наш герой предстаёт перед нами живым. Он ещё не знает, какие испытания готовит ему судьба.
В народе говорят: «Солдат спит, а служба идёт». Да, это так. Но такие слова уместны лишь в мирное время. Привычный ритм учебных занятий оборвался внезапно, они резко уплотнились. Война, до того казавшаяся далёкой, вплотную приблизилась к нашей базе. Воздух наполнился гулом канонады, а на горизонте заалели языки пожаров — враг наступал.