-Лена заявила, что вы мать попрекали моими деньгами…
-Мам, ничего подобного мы не делали, конечно – ты сама лучше знаешь, что делать со своими деньгами! Ты послушай запись – Вик и Рома писали разговоры…
Юля включила запись Вика – он сидел ближе, так что слышно было получше…
Когда зазвучал голос Анны Сергеевны, которая начала высказываться о старшей дочери, Елизавета побледнела, отставила кофе и с силой сжала пальцы… Так и сидела до конца записи – молча, просто слушала.
-Вот так… значит, - у Елизаветы раздувались крылья носа, гневно сверкали глаза, - Значит, красивая самка, продавшаяся, с изуродованной деньгами душой… И деньги мои, получается, грязные и им ненужные… ну, хорошо! Как скажете!
Юля не стала ничего говорить о деньгах – решила, что мама и сама решит этот вопрос. Впрочем, кое-что её интересовало, она не выдержала и задала вопрос:
-Я хотела у тебя спросить… Как ты там жила? Это… это же невыносимо!
Да, сейчас Юле было гораздо понятнее, откуда взялась мамина холодность и старательные попытки как можно меньше вникать в дела детей, почему она даже не пыталась поговорить с ними по душам, а напротив, изо всех сил избегала этого.
Елизавета покосилась на снег, всё летящий и летящий мимо окна и подняла плечи, словно стараясь от чего-то защититься:
-Я до сих пор не знаю, как там выжила… - сказала и словно удивилась – она никогда не разговаривала так с дочерью. Но, видимо, услышанное только что подействовало на неё сильнее, чем она хотела показать, эта первая фраза словно открыла какую-то потайную дверцу, и Елизавета продолжила:
- Я ненавижу Толстого! Я слышать о нём не могу! Мать… она через слово впихивала в нас с Леной всю ту муть, которую он изрекал, как великие истины. Ладно его романы, где есть какое-то действие, но мы-то должны были слушать и заучивать не только их, но ещё и его «великие фразы»! А он… он же понятия не имел о тех вещах, про которые писал! Разве можно говорить о великой любви ко всему человечеству и вообще не любить никого из тех, кто рядом? Совсем никого не любить! Ни детей, ни жену, ни друзей! Он, кажется, только мать любил, и то, по-моему, просто потому, что её не помнил. Хотя нет… не только! Вот себя он любил, да! И разве можно рассуждать о всепрощении, если сам не прощаешь тех, кто рядом? Да, прощать каких-то неизвестных людей, конечно, гораздо, гораздо приятнее – они-то тебя не задевают по-настоящему. А! Что там говорить…
Елизавета отпила из чашки уже давно остывший кофе, и опять поставила её на столик – внезапно затряслись пальцы…
- Я, когда немного выросла и начала соображать, как мы живём, поняла, что всё это – чистейшей воды лицемерие! Попытка казаться особенными, лучше всех прочих, которые «простые»… Да, я не понимаю, как можно сидеть, работая за сущие копейки и рассказывать друг другу, что только так и правильно! Причём, всё это вовсе не из-за болезни, старости или слабости. Не из-за того, что работы нет, а потому, что так… проще. Проще отцу не идти на повышение – там другая ответственность и больше работы, проще матери – а что? Работает мало, спокойно, интеллигентно, изображает из себя этакую даму девятнадцатого века, подработку искать и не думает, и даже картошку посадить не хочет – это же сущее мещанство! Я в десятом классе плюнула, взяла и посадила, и картошку, и огурцы, и помидоры – соседка из дома напротив и рассаду дала, и картошку на посадку. Так ты бы слышала, что обо мне мать говорила! И пусть, зато у нас были свои овощи! – Елизавета проговорила это в сторону окна, словно там, за снегом было то самое её прошлое, до которого сейчас можно было докричаться! – Я, когда в институт поступила и встретила твоего отца, уже была готова сбежать хоть в общагу, хоть куда угодно, только бы оттуда подальше! Меня душили, давили все эти бесконечные разговоры о любви и всевозможных красивых чуйствах! – она произнесла последнее слово с очевидной издёвкой. – Потому что я уже знала – всё это только громкая трескотня, которая прикрывает пустоту! Мне повезло, что твой отец уже что-то зарабатывал, и я могла учиться на ту профессию, которую выбрала, но если бы у него не было денег, то… то я бы всё равно вышла за него! Пусть бы и картошку пришлось сажать для пропитания! И знаешь, почему?
-Почему? – Юля боялась спугнуть это странное материнское настроение – ничего подобного она от неё никогда не слышала!
-Да потому, что он меня реально любил! Он старался, чтобы мне было легче, приятнее! Да просто вкуснее, понимаешь? Он мог больше вкалывать, чтобы купить мне тёплую шубку и отвести в ресторан – я же дикая была, ничего такого и близко не видела! Это были не бесконечные пустые слова, а реальные дела, но не для того, чтобы меня купить, как мама до сих пор думает, а для того, чтобы мне лучше было! И он видел, что я тоже стараюсь, чтобы ему было хорошо… Делаю, а не сижу и рассказываю, какая я высокоморальная и всепрощающая!
Все остальные книги и книжные серии есть в НАВИГАЦИИ ПО КАНАЛУ. ССЫЛКА ТУТ.
Ссылки на книги автора можно найти ТУТ
Сейчас напротив Юли сидела не просто красивая женщина, а наконец-то понятная и ставшая немного ближе…
-Жаль, что вы мне не позвонили, перед тем как ехать! Я бы вас отговорила!
-А мне не жаль! – внезапно сказала Юля.
-Почему? – удивилась мать.
-Потому, что я сама увидела всё это, потому что потом не буду жалеть о том, что что-то пропустила, и главное – я гораздо лучше поняла тебя! – сказала Юля. – Только… только я спросить хотела…
-О чём? – яркий, обжигающий гнев схлынул и осталась только стылая усталость – Елизавета зябко потянула к себе плед, лежащий на подлокотнике кресла.
-Ты будешь продолжать переводить им деньги? – Юлия нечасто видела, чтобы её мама так улыбалась…
-Деньги? Какие такие деньги? Ах, эти мои грязные переводы, к которым им и прикоснуться противно? – усмехнулась она. – А вот погожу пока… Нет, если будет что-то катастрофическое – на здоровье, к примеру, то, конечно, переведу, просто чтобы себя потом не грызть, но на всё остальное – пусть они себе живут в чистоте и не пачкаются! И да… перешли мне эту запись разговора – когда меня будут одолевать дурные идеи о переводах, я послушаю, напомню себе, кто я такая и насколько их недостойна, и передумаю!
Само собой, через несколько секунд в смартфон к Елизавете Александровне прилетела запись эпохальной беседы со встречи двух цивилизаций, а Юля довольно злорадно усмехнулась, предвкушая реакцию «всепрощающей» части их родственников.
Знала бы она, что к этому времени уже все ближайшие соседи Анны Сергеевны, особо пострадавшие от общения с ней, уже в курсе очень высоких отношений «безупречной» соседки с внуками. А ещё, что сама Анна, не дождавшись звонка от Лизы с извинениями за поведение своих безобразно воспитанных детей, а также настойчивыми просьбами всё-таки принять очередную «замаливающую грехи» денежную выплату, как-то слегка, самую малость занервничала… Всё-таки легко привыкаешь к тому, что кто-то решает за тебя массу проблем.
Ещё больше беспокоилась Лена – она-то хорошо знала, насколько им нужны эти деньги – во-первых, юбилей матери, во-вторых, машина отца, а в-третьих – перевод Светы в институт и деньги для этого…
-Да что ж она не звонит-то? Совсем Лизка стыд потеряла! – злилась она, не замечая, как её старшая дочь, вечером забежавшая с сумкой продуктов, как-то смутилась и торопливо вышла из дома, только услыхав эти слова…
А в квартире Юли была совершенно другая обстановка – Юля рассказывала братьям о разговоре с матерью, а те, активно орудуя вилками – за день изрядно проголодались, слушали и добавляли свои соображения:
-Ты права… вот теперь всё стало гораздо понятнее! – вздыхал Котя.
-Вряд ли она как-то по-другому смогла бы себя вести… - призадумался Сашка.
-В такой-то атмосфере жить? Ещё бы! Да ещё этот Толстой, - фыркнул Вик. – В принципе, она и построила свою жизнь, как этакая дворянка – дети на няньках и гувернантках, а родители их просто обеспечивают.
Молчаливый Лёха только кивал, а Роман размышлял о том, что как бы там ни было ему-то как раз очень повезло!
-Что с одной стороны, что с другой – везде какие-то хладогенераторы… Ну с Лизой-то теперь всё понятно, и отчего и почему… Да и ладно! Зато у нас… такая стая получилась, и я в ней! Вот уж неожиданно вышло, но так клёво! - думал он, начёсывая чёрную кошечку, удобно устроившуюся у него в руках.
***
