Кот первым почувствовал неладное.
Он сидел в клетке-переноске на второй полке: рыжий, с белой манишкой, по имени Тихон и смотрел на новых людей в купе с таким видом, будто давно вынес им приговор, просто ещё не сообщил.
Нина Андреевна поставила сумку под сиденье, расправила клетчатый плед на полке и выдохнула. Впереди восемнадцать часов пути. Позади три недели одиночества в пустой квартире, где из живых существ только Тихон да телевизор. Внуки ждали её в Саратове: Маша восьми лет и Стёпа пяти. Они уже звонили четыре раза за день.
– Баб, ты едешь? – Стёпа всегда спрашивал именно это, даже когда она уже сидела в вагоне.
– Еду, солнышко. И Тиша едет.
Тихон при упоминании своего имени дёрнул ухом и покосился в сторону прохода, где появилась попутчица. Нина Андреевна посмотрела туда же.
Женщина лет сорока пяти вкатила чемодан с таким грохотом, будто объявляла о своём прибытии всему вагону. Яркий малиновый пуховик, несмотря на май. Волосы, уложенные с явным намерением произвести впечатление. Взгляд быстрый, цепкий, оценивающий.
Тихон тихо предупредил: "Мрр".
Нина Андреевна мысленно с ним согласилась.
Звали попутчицу Галина. Это Нина Андреевна узнала ещё до того, как поезд тронулся. Галина успела сообщить своё имя, профессию (менеджер по недвижимости), примерный заработок (ну, грех жаловаться), и то, что едет к сестре, потому что ’’надо кое-что решить по квартире’’.
Слово ’’квартира’’ она произнесла с особой расстановкой. Так говорят о чём-то важном, что ещё только предстоит взять.
Нина Андреевна занималась своими делами: достала термос, разложила еду из узелка на столе, поправила Тихону подстилку. Она умела не вступать в разговор. Этот навык выковался за тридцать лет работы бухгалтером, где лишнее слово стоило дороже неверной цифры.
Тихон наблюдал за Галиной с верхней полки: неподвижно, как фарфоровая статуэтка, только глаза медленно следили.
Поезд набрал ход. Замелькали пригороды, потом пошли поля: широкие, весенние, с пятнами ещё не просохших низин. Нина Андреевна смотрела в окно и думала о внуках. Маша к её приезду обещала нарисовать Тихона ’’по памяти’’. Стёпа сказал, что научит кота ’’давать лапу’’. Тихон про это решение ещё не знал.
Галина достала телефон и принялась кому-то диктовать сообщения вслух. Именно вслух, не набирая текст, а голосом, так что весь разговор про какой-то ’’объект на Ленинградской’’ стал общим достоянием купе.
Нина Андреевна налила чаю из термоса и стала думать о рецепте пирога с яблоками, который собиралась испечь внукам.
Первый укол был лёгким, почти незаметным.
Галина убрала телефон, посмотрела на переноску с Тихоном и произнесла с улыбкой, в которой улыбки было ровно столько, сколько нужно для приличия:
– Надо же, с котом едете. Интересно. А у вас документы на него оформлены? А то проводники сейчас строгие, снять могут прямо на ходу.
Нина Андреевна спокойно ответила, что документы есть, ветеринарный паспорт в порядке, за животное заплачено.
– Ну-ну, – сказала Галина с таким видом, будто ей известно нечто, чего Нина Андреевна не знает.
Тихон зевнул, медленно, с расстановкой, обнажив все зубы.
Прошло ещё часа два. За окном темнело. Галина съела принесенные с собой котлеты, убрала контейнер и вдруг обратилась снова:
– Вы к родственникам едете? К детям?
– К внукам.
– О, внуки – это хорошо. У меня вот не сложилось с этим пока. Зато квартирный вопрос решаем, – она засмеялась, – Сестра одна, детей нет, ну и надо же кому-то наследство принять, пока чужие люди не налезли. Понимаете?
Нина Андреевна понимала прекрасно. Она кивнула и отвернулась к окну.
– А вы сами где живёте? В Москве? Небось двушка? Трёшка? – вопросы сыпались легко, как будто просто так, между прочим.
– Двухкомнатная, – ответила Нина Андреевна.
– Ой, повезло, – с ноткой, которую трудно поймать, но невозможно не почувствовать.
Тихон встал в переноске, потоптался и лёг в другую сторону: спиной к Галине.
Ночью Нина Андреевна почти не спала. Не из-за Галины, просто она вообще плохо спала в поездах после шестидесяти. Лежала, слушала стук колёс, думала о том, как Стёпа первый раз увидит Тихона вживую. Виделись только по видеосвязи, и мальчик всегда показывал коту игрушки через экран.
Тихон спал с достоинством, свернувшись в клубок. Это было его особым талантом.
Утром, когда все поднялись и вагон наполнился запахом кофе и чужих завтраков, началась вторая волна.
Галина, уже бодрая и снова в малиновом пуховике (видимо, она в нём и спала), села и заговорила о дачах. О том, что сейчас земельный спор: дело нервное, что соседи везде одинаковые. Забор это не просто забор, а граница цивилизации. Потом плавно перешла к тому, что старые люди часто не понимают, как управляться с имуществом.
– Вот мама моя, – говорила она, – держалась за свою квартиру, держалась. А по итогу что? Два года по судам, дальний родственник объявился, нотариус такой, что лучше бы не было. Слава богу, я успела.
– Успели что? – спросила Нина Андреевна, потому что было очевидно: Галина хотела, чтобы спросили.
– Ну, всё правильно оформить. Пока мама ещё в здравом уме была. – Пауза. – Вы своим детям, наверное, тоже уже думаете, как квартиру оставить?
Нина Андреевна посмотрела на неё. Спокойно. Долго.
– Я пока живу в ней сама, – сказала она.
Галина засмеялась, как будто это было мило и немного наивно.
К полудню в купе подсела молодая женщина с девочкой лет семи. Они ехали несколько станций, заняв нижние места друг против друга. Девочка сразу уставилась на Тихона.
– Мам, кот!
– Вижу, Варя, не кричи.
Тихон смотрел на девочку. Девочка смотрела на Тихона. Между ними установилось молчаливый контакт.
– Можно потрогать? – спросила Варя у Нины Андреевны.
– Спроси у него сама, – сказала та серьёзно.
Варя посмотрела на кота с полной серьезностью:
– Тихон, можно?
Кот медленно моргнул.
– Он разрешил! – Варя расплылась в улыбке.
Галина наблюдала эту сцену с видом человека, которому в ресторане долго несут блюдо. А потом вдруг произнесла легко, как будто в разговор, к которому её никто не приглашал:
– Надо же. Одна едет, с котом. Дети, видимо, не особо зовут. Ну, бывает.
В купе стало тихо.
Варина мама, молчавшая до этого, подняла взгляд.
Варя, которая как раз просовывала пальчик сквозь прутья клетки, замерла, рука остановилась на полпути.
Нина Андреевна почувствовала, как горячая волна поднимается откуда-то из груди. Она знала это ощущение. Оно приходило всегда, когда чужие слова попадали точно туда, куда целились.
Зять не жаловал её приезды, это правда. Сын давно в другом городе. Внуки, главное, ради чего она ехала. Но объяснять это Галине?...
Тихон принял решение раньше неё.
Он встал. Потянулся всем телом, неторопливо, с нечеловеческой грацией. Уперся лапами в дверцу клетки: щеколда, которую Нина Андреевна по обыкновению закрывала не до конца, поддалась с тихим щелчком. Кот выбрался на полку, секунду оглядывался, потом спрыгнул вниз прямо к Галине на колени.
Галина ахнула и отшатнулась.
Тихон повёл носом, огляделся, потом с видом абсолютного равнодушия к чужим реакциям, прошёл мимо неё, как мимо предмета мебели, и устроился на коленях у Нины Андреевны. Повернулся к Галине спиной. Зажмурился.
– Вот тебе и раз, – пробормотала Варина мама, и в голосе её была плохо скрытая смешинка.
Варя восторженно захлопала в ладоши:
– Он сам выбрал!
Галина молчала. Она несколько раз открыла рот, потом закрыла. Слова, видимо, не выстраивались в нужном порядке. Кот её демонстративно проигнорировал: не из злобы, а из принципа. Есть вещи, которые мурчать не стоит.
– Тихон, – сказала Нина Андреевна тихо, – ну ты и дипломат.
Кот не ответил. Он урчал, ровно и глубоко, как небольшой, но уверенный в себе двигатель.
До Саратова оставалось часа три.
Галина перебралась с вещами к окну и уткнулась в телефон. Разговоры закончились. Нина Андреевна заметила, что та ни разу больше не подняла взгляд. Смотрела в экран с такой сосредоточенностью, будто там решался тот самый квартирный вопрос прямо в эту минуту.
Варя уснула, свернувшись рядом с мамой. Тихон дремал на коленях у Нины Андреевны. Тяжёлый, тёплый, полностью удовлетворённый исходом дня.
Нина Андреевна смотрела в окно на проплывающие мимо степи, на маленькие станции с одинокими фонарями, на чьи-то дачи с только что вскопанными огородами – бурые, тёмные, пахнущие первым теплом даже сквозь стекло.
Думала о том, что завтра утром Стёпа сначала: спросит: ’’А где Тиша?’’ – и Тихон выйдет из переноски с таким видом, будто внуки ждали именно его, а она так, составила компанию.
И знаете, где-то так оно и будет.
Людей, которые умеют ранить случайным словом, на свете немало. Нина Андреевна это знала. За шесть десятков лет она встречала их в очередях, в поликлиниках, на работе, у соседей через стенку. Раньше их слова оставляли царапины: не глубокие, но неприятные. Потом она поняла: такие люди говорят не о тебе. Они говорят о себе: о своём страхе остаться ни с чем, о своём одиночестве, упакованном в малиновый пуховик.
Пожалеть? Пожалуй. Но с расстояния.
Тихон открыл один глаз, посмотрел на неё и снова зажмурился.
– Всё хорошо, – сказала ему Нина Андреевна.
Он, видимо, это и без слов знал.
Поезд подходил к Саратову, когда на перроне она увидела Машу в красном пальтишке и Стёпу, который прыгал на месте так, что казалось, сейчас взлетит. Рядом стояла невестканемного напряжённая, всегда при встречах, но живая.
Стёпа первым добежал до неё и уткнулся носом в сумку, где была переноска.
– Тиша приехал! Тиша настоящий!
Тихон глянул на мальчика сквозь прутья и медленно, очень медленно моргнул.
Маша потянула бабушку за рукав:
– Я нарисовала его. Хочешь посмотреть?
– Очень хочу.
Нина Андреевна подняла глаза и поняла, что смотрит на перрон, как и восемнадцать часов назад, только теперь в нём было что-то совсем другое. Кто-то здесь её ждал. Кто-то прыгал. Кто-то держал рисунок, завёрнутый в тетрадный лист.
Кот в переноске сидел прямо и смотрел вперёд , с видом существа, которое точно знает, куда едет.