Купил я этот дом пять лет назад. После развода хотелось тишины, чтобы никто не трогал, чтобы лес за окном, а не соседская дрель. Риелтор удивился цене: трёхэтажный сруб, участок полгектара, река в двух шагах — за копейки. «Там, — говорит, — мышь повесилась от одиночества. Три года никто не живёт». А я обрадовался. Дурак.
Первое лето прошло как в санатории. Я красил ставни, чистил колодец, разбил грядки. По вечерам сидел на веранде, слушал сверчков и гордился собой. Дом пах деревом и мятой. Ничего не предвещало.
Всё началось в сентябре, когда пошли дожди.
Сначала я замечал странности на периферии. Ложка, положенная в ящик стола, утром оказывалась в сахарнице. Ночью где-то в стенах слышалось шуршание — будто мышь, но толще и медленнее. Я ставил мышеловки — они оставались пустыми, но начинка исчезала. Сыр лежал рядом, аккуратно откушенный, будто детскими зубками.
Потом на полу стали появляться мокрые следы. Не от обуви — от босых маленьких ног, только ступни размером с ладонь, и пальцы растопырены. Следы вели от печки к подполу и обратно. Я проверил подпол: сухой, пахнет землёй и старыми вениками. И — тишина. Такая густая, что закладывает уши.
Через неделю я проснулся от ощущения, что на меня смотрят. Лежу в кровати, одеяло до подбородка, комната залита лунным светом. На комоде, среди пузырьков с лекарствами, сидит кто-то. Ростом с трёхлетнего ребёнка, но сложен неправильно — руки слишком длинные, ноги короткие, голова кулём на тонкой шее. Облик мутный, будто из сырого тумана. И волосы — зелёные, спутанные, свисают сосульками до самого комода.
Я хотел закричать, но голос пропал. А она — я почему-то сразу понял, что «она» — повернула ко мне лицо. Серая кожа, мелкая рябь, как на болотной глади. Глаз нет — две влажных вмятины, но в них что-то шевелится. Рот — щель, но он улыбался. Медленно, беззвучно, растягиваясь до ушей, которые были заострены и покрыты мхом.
И она заговорила. Не голосом — прямо в голове, скребущим шёпотом:
«Давно я тебя жду, хозяин. Скучно одной. У нас тут сыро, пахнет прелью. Хочешь, я тебе рубаху спряду? Тонкую, белую, из тумана. Надену — и ты никогда не уйдёшь».
Я зажмурился, считал до десяти, открыл глаза — пусто. Только на комоде осталось мокрое пятно, и от него тянет гнилой лилией.
Наутро я решил уехать. Собрал сумку, вышел во двор — а дверь машины не открывается. Ручка облеплена какой-то слизью, в замочной скважине трава. Заглянул в салон — там сидит ворона, мёртвая, глаза выклеваны, и в клюве — моя запасная связка ключей. Я рванул обратно в дом, проверил все комнаты. В спальне на подушке лежала прядь моих волос, аккуратно сплетённая в косицу. Я стригусь коротко, таких длинных волос у меня отродясь не было.
Вечером я заколотил окна в подполе досками. Насыпал по углам соль, повесил над кроватью осиновый крест — дедовы методы. И лёг спать с топором под подушкой.
Проснулся от того, что топор мокрый. И пахнет тиной.
Она стояла в углу спальни, почти невидимая в темноте, и перебирала пальцами — длинными, узловатыми, с перепонками. В пальцах она держала моток серой шерсти, который пряла из воздуха. Рядом с ней на полу лежала кукла. Тряпичная, набитая мхом и косточками маленьких птиц. С лицом из моей фотографии — аккуратно вырезанным из паспортной карточки и пришитым неровными стежками.
«Посмотри, — прошептала она. — Я тебя с собой сроднила. Теперь ты мой. Выйдешь за порог — ноги в трясину уйдут. Сядешь в машину — мотор сердцем зайдётся. В доме ты — человек. А снаружи — так, мякоть без кожи».
Я бросил в неё топор. Он прошёл сквозь неё и вонзился в стену. А она засмеялась. Звук был как треск льда по весне — сначала тоненько, потом всё громче, и в этом смехе посыпалась штукатурка, лопнуло зеркало в прихожей, а из всех кранов в доме хлынула чёрная вода с ряской.
Она исчезла только под утро. Оставила на полу мокрую дорожку к подполу. И новую куклу — точную мою копию, только ростом с ладонь. Кукла улыбалась ниткой-ртом и была влажная, как живая.
Я пытался бороться. Звал батюшку из соседнего села — он пришёл, покропил углы святой водой, прочитал молитву. Кикимора ему в ответ из подпола — как захохочет, да так, что у батюшки свечи погасли. Он побелел, сказал «бесы» и уехал, даже денег не взял. Больше не приезжал.
Я пробовал жечь траву чернобыльник, ставить в подпол блюдце с молоком — откупиться. Утром молоко оказывалось выпито, а на блюдце — следы губ без верхней губы. И новая кукла. Теперь их было семь. Они сидели рядком на полке в гостиной и с каждым днём становились больше. Самая первая уже выросла до колена и начала двигаться по ночам. Я слышу шорох — это они ползают по полу, тычутся в плинтусы, шепчутся между собой её голосом.
Сейчас я живу в доме второй год безвылазно. Продукты мне привозит почтальон — кладет в ящик у калитки, потому что сам я выйти не могу. Стоит ступить на крыльцо — ноги деревенеют, в груди холодеет, и сзади, из коридора, тянется мокрая рука, хватает за ворот и тянет обратно.
Интернет ещё работает, спасибо столбу за забором. Я пишу эти строки, а за спиной, в подполе, слышно монотонное: «пряду-пряду, сну-сну, нитку к нитке, день ко дню». И сегодня я заметил, что самая большая кукла — та, что с моим лицом из фотографии — теперь ростом с семилетнего ребёнка. Она стоит в углу спальни на прямых ногах и улыбается. Глаза у неё — две пуговицы, из которых по ночам сочится вода.
Я понял, что она не просто живёт со мной. Она меня растит. Как хлеб в квашне. Когда кукла станет в мой рост — она выйдет из подпола, наденет мою рубаху, сядет за мой стол. А меня утянет под пол, в ту гнилую жижу, где она пряла нить моей жизни с самого первого дня.
Если вы читаете это — не покупайте дешёвых домов у болота. И если ночью кто-то маленький пошуршит за стеной и прошепчет: «Не бойся, хозяин, я только ниточку потяну», — бегите. Бегите, пока ваши следы не стали мокрыми.
Она сейчас стоит в дверях. Ростом мне по пояс. Кивает.
Говорит: «Пора спать, касатик. Я тебе рубаху почти дошила. Белую, с длинными рукавами. В такой и на тот свет не стыдно».
Я не знаю, что будет завтра. Но знаю, что последняя кукла на полке уже открыла глаза. И они такие же, как у неё — две мокрых ямы без дна.
Не приходите сюда. И если услышите моё имя — зовите. Может быть, она меня отпустит, если кто-то позовёт из нашего мира по-настоящему, громко.
А она затихла. Слышу только капли. То ли с крыши, то ли с её пальцев. Пора.