НАЧАЛО РАССКАЗА:
Примерно через месяц в реабилитационный центр неожиданно приехал Андрей.
— Добрый день, — он широко улыбнулся, присаживаясь на стул напротив её рабочего стола. — Я слышал о вашем новом проекте.
— От кого? — удивилась она, откладывая в сторону бумаги.
— Слухами, знаете ли, земля полнится, особенно в нашем небольшом городе, — усмехнулся он. — Моя компания хотела бы выступить главным спонсором этой программы. Мы готовы выделить средства на аренду жилья для ваших будущих подопечных на первые несколько месяцев, пока они не встанут на ноги.
— Андрей, это же огромные деньги, — Евгения недоверчиво покачала головой, не веря своим ушам. — Зачем тебе это всё? Почему ты это делаешь?
— Потому что я верю в этот проект, — его голос стал тише и глубже, проникновеннее. — И потому что я верю в тебя, Женя. Ты делаешь великое, очень нужное дело. А я лишь помогаю тебе в этом.
Они начали работать вместе почти каждый день — бесконечные встречи, совещания, совместные поездки по предприятиям. Между ними словно пробежала электрическая искра, и напряжение иногда можно было буквально резать ножом, настолько оно стало ощутимым. Но Евгения упорно держала дистанцию. Она всё ещё была официально замужем, бракоразводные процессы только начинались, и её сердце было плотно заковано в броню из пережитой боли и липкого страха.
А потом прошлое нанесло новый, совершенно неожиданный удар. Ей позвонили с незнакомого номера.
— Евгения Никитина? — голос в трубке был слабым, прерывистым, то и дело переходившим на хриплый, мучительный кашель.
— Да, это я. А кто это, простите?
— Громов Виктор Степанович, я начальником смены на фабрике работал. Помнишь ещё такого?
Сердце Евгении рухнуло куда-то вниз, в холодную пустоту.
— Помню, конечно. И что вам от меня нужно?
— Я в хосписе сейчас лежу. Рак лёгких, четвёртая стадия. Врачи говорят, осталась, от силы, неделя, может, чуть больше. Пожалуйста, приезжай ко мне. Я не могу с таким грузом на тот свет уйти, понимаешь?
И вот уже через два часа Евгения сидела в стерильно-чистой, пропитанной лекарствами палате хосписа. На больничной койке лежал иссохший, почти невесомый старик, в котором она с трудом, с болью узнавала когда-то крепкого, уверенного в себе мужчину.
— Прости меня, Женя, — прошептал Громов, цепляясь за её рукав иссохшими, скрюченными пальцами. — Это мы тогда оборудование вывезли со склада. Я и директор наш бывший, Ткаченко.
— Я давно это знаю, — с бесконечной горечью ответила она, чувствуя странное оцепенение. — И зачем вы меня позвали?
— Ты ещё не всё знаешь… — он закашлялся, с трудом переводя дыхание. — Твой Дмитрий… он не был главным организатором, нет. Но в ту ночь он нас на складе застукал, нос к носу столкнулся. Увидел, что мы выносим ящики, и пригрозил, что вызовет полицию. А потом… предложил сделку.
Евгения замерла, перестав дышать, и мир вокруг неё сузился до одной этой койки и этого хриплого голоса.
— Мы отдаём ему треть от выручки после продажи краденого, — продолжал старик, — а он закрывает на всё глаза и помогает нам всё чисто свалить на тебя. У него же были твои ключи от склада, которые ты в тумбочке оставляла. Он их из твоей сумочки вытащил, когда ты отвернулась, и подбросил потом, где надо было.
— Вы врёте! — прошептала Евгения, хотя внутренний голос уже всё понял и принял. — Он сказал, что испугался за свою прошлую условную судимость, за себя испугался!
— Правильно, за свои деньги испугался, — снова закашлялся пожилой мужчина. — Ему же стартовый капитал для бизнеса был нужен, а ты, влюблённая дурочка, вот она, под рукой. Он тебя, считай, продал за эти грязные деньги. Сам же улики подбросил и сам потом шепнул следователю, где и что искать. Я всё, до последней детали, написал у нотариуса, мои показания засвидетельствовали. Забери их, Женя. И прости меня, если сможешь, ради бога.
Евгения выскочила из хосписа, не помня себя от переполнявших её эмоций. Она упала на первую попавшуюся скамейку в городском сквере и, закрыв лицо руками, разрыдалась в голос, уже не стесняясь прохожих. Пять лет. Пять лет она прожила бок о бок с человеком, который не просто испугался и струсил, а который сознательно, хладнокровно продал её свободу и честь ради собственной наживы.
Звонок Андрею она сделала на чистом автомате, просто нажимая знакомые кнопки. Он примчался через каких-то двадцать минут, бросив на полпути какие-то важные переговоры, не раздумывая.
— Женя, что стряслось? На тебе лица нет, ты вся белая, — он взял её за плечи, заглядывая в заплаканные глаза.
— Он продал меня, Андрей, — всхлипнула женщина, уткнувшись лицом ему в плечо, ища хоть каплю защиты. — Дмитрий. Он был в доле с теми, кто украл оборудование. Всё подстроил с самого начала, всё. Господи, какая же я была слепая, какая идиотка…
— Тише, тише, успокойся, — Андрей крепко, надёжно прижал её к себе, поглаживая одной рукой по волосам. — Мы всё это докажем, слышишь? Я подниму на ноги лучших адвокатов в городе, и мы добьёмся пересмотра твоего дела. Ты будешь полностью оправдана, обещаю тебе.
И началось новое, изнурительное следствие. Андрей подключил невероятные ресурсы, нанял целую команду юристов. Они сутками сидели в пыльных архивах, поднимали старые материалы дела. Находили одну за другой несостыковки, сомнительные доказательства, подкупленных свидетелей. Дмитрий, получив повестку о пересмотре уголовного дела и догадавшись, что старик Громов перед смертью заговорил, впал в самую настоящую панику. Он примчался к зданию реабилитационного центра, подкараулив Евгению, когда она выходила после работы.
— Ты что творишь, ненормальная? — закричал он, бросаясь к ней через дорогу. Но охрана центра, заметив агрессивно настроенного мужчину, мгновенно преградила ему путь.
— Не подходите ко мне, Дмитрий Михайлович, — ледяным тоном произнесла Евгения, даже не сбавляя шага. — Нам с вами больше не о чем разговаривать.
— Думаешь, тебе кто-то поверит? Да я тебя в психушку упеку, ты у меня ещё попляшешь!
А уже на следующий день в прессе и среди общих знакомых поползли грязные, липкие слухи. Дмитрий на всех углах рассказывал, что его законная жена после колонии тронулась умом, стала неадекватной, связалась с какими-то опасными сектантами из этого центра и теперь пытается его шантажировать. Некоторые бывшие приятели отвернулись от Евгении, не желая вникать в ситуацию. Но когда в реабилитационный центр приехали журналисты из жёлтой прессы, которых Дмитрий нанял специально для скандала, в объективы камер вышли люди, нанятые им же. Обычные, простые люди. Бывшие заключённые, которым Евгения помогла найти работу и вернуть смысл жизни. Матери, к которым она вернула их оступившихся, но не сломленных детей.
— Евгения Георгиевна — святой человек, чистый, — прямо в камеру заявил здоровенный, накачанный мужчина, всё тело которого было покрыто татуировками, и который теперь работал прорабом на крупной стройке. — И если этот выскочка в пиджачке ещё хоть одно плохое слово про неё скажет, он будет иметь дело лично со мной и с моими ребятами. Мы все за неё горой встанем.
А вечером того же дня Евгения и Андрей снова сидели в её маленькой, уже ставшей почти родной, гостиной. На столе, помимо чашек с чаем, лежали кипы бумаг и документов.
— Андрей, они за меня заступились… — тихо сказала она, глядя в тёмное окно. — Кажется, впервые в жизни за меня кто-то по-настоящему заступается.
— Потому что ты это заслужила, Женя, — просто ответил он. — Ты делаешь добро, и оно к тебе возвращается.
Андрей подошёл сзади и мягко опустил свои большие тёплые ладони ей на плечи. Евгения прикрыла глаза, чувствуя, как его спокойствие и уверенность передаются ей, согревая изнутри.
— Скажи, а почему ты один? — вдруг спросила она, не открывая глаз. — У тебя ведь есть всё: деньги, внешность, ум, положение. Но ты всегда один, Андрей.
Его руки на мгновение напряглись, пальцы чуть сильнее сжали её плечи. Затем он медленно обошёл кресло и сел напротив, устало опираясь локтями на колени. В его глазах, обычно таких спокойных и проницательных, она увидела застарелую, глухую боль, которую он, похоже, никогда никому не показывал.
— Десять лет назад я был женат, — начал он негромко, и его голос чуть дрогнул, а Евгения замерла, боясь пошевелиться. — Её звали Мария. Мы очень любили друг друга, больше жизни, наверное. Она была на третьем месяце беременности, мы уже выбирали имя нашему малышу. И тут… автокатастрофа. Пьяный водитель на огромной скорости вылетел на встречную полосу. Я был за рулём. Я выжил… а они нет. Я держал её за руку, пока она уходила, чувствовал, как её пальцы холодеют, но ничего, совсем ничего не мог сделать.
Андрей закрыл лицо ладонями, и его плечи тяжело опустились.
— И с тех пор я запретил себе что-либо чувствовать. Вообще. Считал, что моё сердце умерло вместе с ними… до того самого дня, пока я не переступил порог вашего дома, чтобы оформить эту чёртову сделку с твоим мужем.
Евгения медленно опустилась перед ним на колени и осторожно, боясь спугнуть, отвела его руки от лица. По её собственным щекам беззвучно текли слёзы.
— Мы оба с тобой разбиты, — прошептала она, глядя в его влажные, полные страдания глаза. — И оба столько лет жили с разной, но такой тяжёлой болью. Но, может быть… мы сможем склеить друг друга? По кусочкам.
Он медленно, словно в трансе, подался вперёд и прижался своим лбом к её лбу. В этом жесте не было ни капли страсти, только бесконечное, всепоглощающее доверие и нежность, в которых так отчаянно нуждались они оба.
Сюрпризы прошлого на этом, однако, не закончились. Адвокат Евгении, разбираясь с её детскими документами, чтобы подтвердить статус сироты для одного из судебных исков к Дмитрию, совершенно случайно наткнулся на одну странную деталь.
— Евгения Георгиевна, мы сделали официальный запрос в городской реестр, — сообщил он на очередной встрече. — Так вот, ваш дядя, Борис Валентинович Синицын, скончался месяц назад. Вам известно об этом?
— Да, моя двоюродная сестра присылала мне смс, но я не поехала на похороны. Мы ведь не общались с тех самых пор, как меня выставили за дверь. А что, это важно?
— Понимаете, среди его бумаг и документов, которые он передал нотариусу по завещанию, обнаружилось запечатанное письмо на ваше имя. А также нашлись оригиналы свидетельства о праве собственности на землю. Выяснилось, что ваши родители действительно владели огромным участком земли в элитном пригороде. А ваш дядя по поддельным документам оформил тогда опеку так, чтобы скрыть это имущество от органов и от вас. Сейчас в том районе проходит новая федеральная трасса, и часть тех участков подлежит выкупу государством за очень приличные деньги. Стоимость, по предварительным подсчётам, исчисляется десятками миллионов рублей.
— А что в письме? — глухо, почти безжизненно спросила Евгения, чувствуя, как голова идёт кругом от этой новой информации.
И адвокат протянул ей пожелтевший от времени конверт. Она разорвала его дрожащими руками и развернула мятый, исписанный неровным почерком листок.
«Женя, если ты читаешь это письмо — значит, меня уже нет в живых. Я был последним мерзавцем. Мы с Инной украли твоё законное наследство, всё до копейки. Я очень боялся, что ты, когда вырастешь, узнаешь правду и пойдёшь в суд. Поэтому мы и выгнали тебя тогда, чтобы ты не наводила лишних справок. Прости меня, ради всего святого, если сможешь. Возвращаю все документы нотариусу. Всё это по праву твоё. Борис».
Евгения сжала письмо в кулаке, не чувствуя боли. Миллионы. Когда-то, ещё ребёнком, она мечтала о собственном угле, о маленьком домике. А теперь она внезапно стала богатой наследницей. Но, как это ни парадоксально, сейчас эти огромные деньги не значили для неё ровным счётом ничего.
— Оформляйте возврат имущества в установленном законом порядке, — сказала она юристу усталым голосом. — Но главное сейчас не это. Главное — это суд по пересмотру моего уголовного дела. Я хочу любой ценой вернуть своё доброе имя.
Начавшийся судебный процесс тянулся бесконечно долго, изматывая её морально и физически. Дмитрий, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног, цеплялся за любую, даже самую ничтожную возможность уколоть Евгению, вывести её из равновесия. Он поджидал её повсюду: у здания суда, у дверей реабилитационного центра, у подъезда её скромной съёмной квартиры.
Продолжение :