Невысокий и худой, с виду почти кроткий — таким описывали его даже те, кто маршала терпеть не мог. Неграмотный мужичок в расшитом золотом мундире, увешанный звёздами не пойми какого производства, с белым плюмажем на шапке. Поди разгляди в нём хозяина территории, что была побольше Франции и Германии вместе взятых.
А ведь начинал этот «кроткий» человек хунхузом обыкновенным маньчжурским разбойником с большой дороги.
Звали его Чжан Цзолинь, и путь у него вышел причудливый даже по китайским меркам смутного времени. В молодости он разбойничал в маньчжурских сопках, в русско-японскую воевал на стороне японцев (те охотно нанимали хунхузов для рейдов по русским тылам), а после войны переоделся в генеральский мундир и пошёл в гору так бойко, что к двадцатым годам сделался полновластным хозяином трёх северо-восточных провинций.
Эмигрант Пётр Балакшин, в симпатиях к маршалу не замеченный, описывал его коротко: человек «вкрадчивый, с виду мягкий, но неуклонно стремящийся к своей цели». Прибавьте сюда природную хитрость да японских покровителей, и поймёте, отчего этот бывший бандит так долго держался на плаву.
А поперёк дороги у этого хитреца оказалась Москва.
Камнем преткновения стала Китайско-Восточная железная дорога, что связывала Читу с Владивостоком через китайскую землю и считалась совместным советско-китайским хозяйством. Мукденские войска возили по ней солдат и пушки, платить за перевозки не желали, и к концу двадцать пятого года долг перевалил за четырнадцать миллионов рублей (сумма по тем временам несусветная). Советский управляющий дорогой Александр Иванов потерял терпение и движение остановил.
А дальше пошло на принцип, и китайские солдаты явились на станцию да завернули гружёный состав.
— Отправляй! — приказал офицер, похлопывая стеком по голенищу.
Железнодорожник развёл руками.
— Не имею права, приказ управляющего.
— Под трибунал захотел?
Состав отправили, а самого Иванова в январе двадцать шестого попросту арестовали, и дорога оказалась в руках маршала, с чего всё и закрутилось.
Чжан Цзолинь объявил, что советского полпреда Карахана видеть в Китае не желает, его солдаты обыскивали советские конторы, а весной двадцать седьмого добрались и до посольства в Пекине (оттуда вынесли мешки бумаг, шифры и списки агентуры).
Заодно расправились с двумя с половиной десятками китайских коммунистов, среди них с одним из основателей компартии Ли Дачжао. По Маньчжурии гуляли листовки армии маршала, и в них большевизм поминали так: «идёт подобно ядовитым змеям и хищным зверям».
Словом, для Кремля маршал давно стал занозой, которую пора вынимать.
В апреле двадцать шестого Политбюро по предложению Сталина приняло особое решение о маршале, и в бумаге значилось, что за бесчинства против советского полпредства ответственность «будет нести лично Чжан Цзолинь».
Формулировка вежливая, но в переводе с дипломатического языка она означала, что терпение кончилось. Чем такие решения оборачивались для их адресатов, в Москве знали хорошо.
Первую попытку поручили человеку Разведупра, опытному диверсанту Христофору Салныню. Латыш по крови, он орудовал в Харбине под личиной богатого коммерсанта Фогеля и подписывал донесения кличкой «Гришка».
Замысел был хорош на бумаге. Мину собирались пронести во дворец маршала в Мукдене и рвануть её ночью, под концерт оркестра, где у Салныня имелись свои люди. Доставить груз взялся агент Леонид Бурлаков. В сентябре двадцать шестого он с чужим паспортом сошёл на станции Пограничной, чтобы передать мину связному. Да только связной уже был под колпаком у людей маршала.
Полиция нагрянула в вагон, обшарила его и нашла адскую машинку.
— А это что у вас, господин коммерсант? — следователь покачал увесистый свёрток на ладони.
Бурлаков смолчал. Его взяли, но на первом же допросе он умудрился бежать и в трёх верстах от станции сунулся к будке стрелочника.
— Спрячь, браток, озолочу, — выдохнул он, озираясь.
Стрелочник кивнул, усадил беглеца, а сам тихонько вышел и привёл стражу. Бурлакова избили и отправили в Харбин. Москва тут же от него отреклась, объявив «белобандитом» (своих она в таких делах не признавала никогда), а харбинский суд отвесил ему девять лет каторги. На волю он вышел только в тридцатом, когда его выменяли на пленных китайских офицеров.
Первый блин вышел комом, да в Кремле от затеи не отступились.
В двадцать восьмом маршал через сына Чжан Сюэляна повёл переговоры с японцами о собственной «независимой Маньчжурии». О тайных торгах быстро пронюхал харбинский резидент ИНО ОГПУ Наум Эйтингон (фигура, к слову, известная, позже он организует ликвидацию Троцкого в Мексике и дослужится до генерала МГБ) и отстучал в Москву.
Там в этих переговорах увидели прямую угрозу дальневосточным рубежам, и приговор маршалу подтвердили вторично. Дело, по той версии, поручили Эйтингону с Салнынем.
И вот тут начинается самое тёмное место всей истории, и здесь я нарочно притормозлю.
В ночь на четвёртое июня двадцать восьмого года литерный поезд маршала отходит от пекинского перрона. Длинный синий состав тянулся за паровозом, в отдельном салоне ехал сам Чжан Цзолинь, а вдоль путей на каждой версте стояли его солдаты. В начале шестого утра, когда состав подползал к виадуку под Мукденом, под салоном рвануло так, что вагон разнесло в щепы. Маршала вытащили из обломков тяжело изувеченным, и через несколько часов его не стало уже в госпитале. Вместе с ним унесло ещё семнадцать жизней.
Виноватых нашли сразу, и думать долго не пришлось. Заряд заложили в виадуке, где Южно-Маньчжурская дорога перебегала через Пекин-Мукденскую, и стерегли это место японские караулы.
Свои, китайские, посты остались позади. Раз земля под японской стражей, значит, и диверсия японская. Логика железная, согласитесь. К тому же и мотив у Токио был налицо. Маршал стал непослушен, заигрывал с американцами, а Квантунской армии давно хотелось прибрать Маньчжурию к рукам.
И ведь японская версия совсем не голословна. Современные историки разложили её по косточкам. Операцию задумал и провёл полковник Квантунской армии Комото Дайсаку с горсткой офицеров, без всякой санкции Токио.
Под рельсы они уложили без малого две сотни килограммов заряда, а чтобы свалить вину на китайских националистов, подбросили на пути два тела с фальшивыми «гоминьдановскими» бумагами и оружием. Историк Дэнни Орбах описал Комото человеком «дерзким, лихим, но непослушным», из тех, кому скучно тянуть гарнизонную лямку. Дело потом так неуклюже заминали, что в Токио из-за него слетел кабинет премьера Танаки, ведь император остался крайне недоволен.
Мало того, на Токийском трибунале в конце сороковых японская вина прозвучала из уст самих японцев. Генерал Рюкити Танака показал под присягой, что устранение маршала «планировалось старшим штабным офицером Квантунской армии полковником Кавамото» (Кавамото и Комото, к слову, один и тот же человек, просто разнобой в передаче имени).
Адмирал Окада добавил, что подрыв устроили офицеры штаба, нарочно «изолировав» своего командующего, чтоб развязать себе руки. Вот вам, казалось бы, и точка: преступники названы, дело закрыто.
Тут бы и поставить точку, и, признаюсь, я сам долго считал дело решённым. Да только история с подвохом.
Когда советские архивы приоткрылись, выяснилась пикантная деталь. Генерал Рюкити Танака, главный обличитель японцев на трибунале, прошёл перед тем через советский плен. По ряду свидетельств, там его и завербовали, а показания в Токио он давал такие, какие были нужны Москве.
И тогда вся стройная картина переворачивалась с ног на голову. А что, если японцев на скамью подсудимых усадили чужими руками, а настоящие исполнители тихо состарились с орденами на груди?
Эту версию в России всерьёз озвучили на рубеже веков.
Историк Дмитрий Волкогонов, копавшийся в самых закрытых бумагах, обронил об Эйтингоне осторожную фразу о том, что в его биографии «есть эпизоды, связанные с делом Чжан Цзолиня».
Потом подоспели публикации, прямо называвшие Эйтингона и Салныня организаторами покушения, а у Салныня, мол, и агентура в Маньчжурии была подходящая, чтоб подозрение легло аккурат на японцев. Отголосок этой версии добрался даже до западных книг о Мао.
И всё же, читатель, не спешите хоронить японскую версию. Твёрдых доказательств советского следа так и не появилось. Ни подписанного приказа, ни отчёта исполнителя в архивах никто не предъявил. Британская энциклопедия и западные справочники держались за «японских экстремистов» и десятки лет спустя.
Серьёзные историки вроде Хироаки Куромии высказывались осторожнее: Сталин в Китае мастерски играл на чужих руках и чужих промахах, но играть на чужих промахах и собственноручно подводить заряд под поезд это всё же разные вещи. Кто винил Лубянку, кто Квантунскую армию, и каждый кивал на свои бумаги.
А занятнее всего то, чем вся затея обернулась. Кто бы ни подстроил ту катастрофу, Москва не выгадала ничего. Сын маршала, Чжан Сюэлян, не убоялся и не смирился.
Уже в конце двадцать восьмого он присягнул Чан Кайши, осенью сцепился с Красной армией на КВЖД, а ещё через два года Маньчжурию без единого выстрела проглотила Япония и привела к советским рубежам Квантунскую армию.
Маршала убрали идеально. Только идеально убранный маршал, выходит, был Москве нужнее живым.