Часть 1: Почему фильм с Высоцким уничтожили приказом «смыть плёнку»
Знаете это чувство, когда работа кипит, все в группе творческие, настроение хоть врубай «Марш весёлых ребят», и тут в дверь входят люди в строгих костюмах и смотрят на вас так, будто вы минуту назад обматерили Ленина? В 1968 году на «Ленфильме» настал именно такой момент.
В монтажной ещё пахло свежей плёнкой и кофе. Кто-то забыл на столе пачку «Беломора», и табачный дух мешался с запахом проявки. Геннадий Полока, режиссёр, который год назад подарил стране хулиганскую «Республику ШКИД», сидел в продавленном кресле и чувствовал себя, наверное, самым счастливым человеком в Советском Союзе.
Он сделал это. Он снял кино, о котором мечтал. Не очередную производственную драму про доярку с орденом, не скучный «боевик про партизан». Он снял праздник.
На его глазах экран сиял красками буйного одесского заката. Там, в этом безумном, карнавальном мире, царствовал дух немого кино, буффонады и одесского двора. Это было не скучное перечисление подвигов комиссаров. Это был балаган. Там крутили остроносые ботинки шулеры, вздыхали под скрипку «сионисты», а какой-то фантастический парень с гитарой по имени Володя Высоцкий читал монологи так, что хотелось одновременно плакать и стрелять.
Полока откинулся на спинку стула, потер слипающиеся глаза. Он сделал ставку на эту картину. Поставил всё: свою репутацию бунтаря, свои нервы, свой режиссёрский авторитет. И, кажется, выиграл.
Он ещё не знал, что до «показа наверху» остались считанные дни. И что фильм будет жить всего одну ночь. А потом его похоронят на двадцать лет, и воскреснуть он сможет только через смерть того самого парня с гитарой.
Замах на полтинник, или «Одесса-мама» по версии Мейерхольда
С чего всё началось? Всё было слишком хорошо, и это должно было насторожить любого, кто пережил хотя бы одну «проработку» на худсовете.
1967 год. Полока на коне. Его «Республика ШКИД» разошлась на цитаты, чиновники хлопают по плечу, молодые актёры пишут заявления с просьбой «сниматься только у Полоки». И тут поступает заказ к юбилею, к 50-летию революции, снять что-то про героическое прошлое. Дают пьесу Льва Славина «Интервенция». Классическую историю про то, как в Одессе красные подпольщики разлагают французских солдат.
Любой другой режиссёр снял бы стандартный «историко-революционный боевик». Вахтанговцы с шашками, барабаны, героические лица на фоне красных знамён. Скука смертная, зато «идейно выдержано».
Но Полока был другим. Он с отвращением говорил про «сусальное кино». «Ожесточённый штампами», как он сам выражался, он решил: или пан, или пропал.
Сценарий рвали и переписывали семь раз. Полока требовал от сценариста Славина невозможного: убрать пафос, добавить гротеска. Он ходил по кабинетам «Ленфильма» с горящими глазами и убеждал начальство:
«Хватит этих скрежетов! Давайте вспомним Мейерхольда! Он делал революцию через балаган, через арлекина. Давайте устроим на экране такое, чтобы зритель сначала обалдел, а потом понял: это же про нас!»
И чиновники согласились. Может, поверили в успех. Может, просто испугались настырного еврейского мальчика с талантом. Дали зелёный свет. И, как оказалось, подложили под него мину замедленного действия.
Процесс пошёл: Актёры кусают локти, а деньги горят
Съёмки начались, и «Ленфильм» затрясло.
Полока творил вакханалию. Он отказался от привычной системы записи музыки: сначала под рояль в павильоне, потом переозвучка в тонателье. Решил всё делать «по-живому». Пригнал на площадку эстрадный оркестр, посадил музыкантов в кадр, заставил их играть в натуре. «Хочу, чтобы актёры пели и играли одновременно, чтобы воздух дрожал!» кричал он.
Технологи студии хватались за головы. Это ломало всю технологическую цепочку, бесило чиновников от Госкино, которые привыкли к стандартным отчётам. Но это давало тот самый нерв, которого у советского кино доселе не было. Ту энергию, когда гитарный аккорд и крик души записаны в одном дубле, не разлей вода.
В кадре творилось нечто невообразимое. Владимир Высоцкий, игравший провокатора Бродского,
не просто произносил текст, он выплевывал его вместе с дымом папиросы. Его герой получался настолько живым, харизматичным, опасным, что затмевал всех «положительных» персонажей вместе взятых.
За кадром тоже кипело. Как-то раз на площадку нагрянула делегация из Москвы. Важные люди в строгих костюмах, пахнущие дорогим одеколоном и властью. Полока, пытаясь играть роль лояльного художника, с гордостью показывал отснятый материал.
«А это кто такие?» спросил толстый партийный функционер, брезгливо тыча пальцем в кадр, где группа евреев со скрипками тянула заунывную мелодию.
«Это "партия сионистов"! Мы показываем гротеск, их надутое величие!» радостно, как пионер у костра, отчитался Полока.
«А эти с топорами и иконами?»
«"Союз русского народа", чёрные сотни! Сатира, товарищ начальник!»
«А это кто там в главной роли?» Функционер прищурился, вглядываясь в нечёткое изображение. «Это Высоцкий? Он что, опять играет блатняка? Или революционера?»
«Революционера!» выпалил Полока.
«Революционер с гитарой и хрипотой?» Функционер медленно покачал головой. «Странный у вас революционер, Геннадий Иванович».
Он не сказал больше ни слова. Но в тот же вечер в Москву ушла докладная. Короткая. Страшная. Там были слова «троцкизм», «эстетство» и «чуждое советскому человеку понимание героизма».
Кто и как на самом деле писал письмо Брежневу
Дальше больше. Перерасход плёнки перевалил за все мыслимые пределы. Полока, как одержимый, требовал переснимать сцены по десять раз. Худсовет за голову схватился: бюджет трещал по швам. Режиссёра вызвали на ковёр, объявили выговор, заменили оператора на «более партийного».
А потом грянул главный удар. Фильм, который хитро переименовали в «Величие и падение дома Ксидиас» (хитрый ход, чтобы сбить с толку цензоров и скрыть политический подтекст), вынесли на суд худсовета.
Актёры дрожали в коридоре. Высоцкий, уже успевший стать поперек горла системе, наматывал круги, курил как паровоз и зло молол что-то про «дубину с двумя концами, которой нас сейчас огреют». В монтажной пахло страхом.
29 ноября 1968 года пришёл вердикт. Председатель Госкино Алексей Романов подписал заключение. Смертный приговор формулировкой напоминал медицинский диагноз:
«Фильм "Величие и падение дома Ксидиас" является очевидной творческой неудачей киностудии "Ленфильм" и режиссёра Г. Полоки, не сумевших найти точного художественного решения картины и тем самым допустивших серьёзные идейные просчёты».
Вот так. Даже не «антисоветчина». Просто «неудача». Художественная несостоятельность. Чтобы у режиссёра отбили всякое желание спорить.
Но самое страшное было в резолюции. Романов не просто отправил картину «на полку». Он приказал: смыть плёнку.
Уничтожить. Растворить в кислоте. Чтобы и следа не осталось. Уничтожить голос Высоцкого, лица Золотухина, годы работы. Геннадию Полоке, автору "Республики ШКИД", приказали уничтожить своё детище физически.
Ночь длинных ножниц
На студии началась паника. В маленькой монтажной собрались свои. Полока сидел с каменным лицом. Молчал. Валерий Золотухин метался по комнате, повторяя: «Это зря, это не по-людски, ребята, ну как же так?». Гелена Ивлиева тихо плакала в углу.
Высоцкий, увидев бумагу, побелел. Схватил со стола графин, хотел запустить в стену, но сдержался. Дрожащими руками закурил. А потом сказал:
«Надо писать наверх. В ЦК. Леониду Ильичу».
«Не пропустят», глухо отозвался Полока.
«А ты попробуй!» рявкнул Высоцкий. «Скажи правду! Что мы не враги! Что мы дышим одним воздухом!»
Золотухин сел за стол. Смял лист, начал заново. Он писал медленно, закусив губу. Текст рождался тяжёлый, дерзкий. Он объяснял: мы не смеялись над революцией. Мы возрождали традиции балаганных представлений, чтобы самая серьёзная тема получила самое смелое, самое яркое художественное решение.
Высоцкий подошёл, прочитал через плечо, хмыкнул: «Слабо. Жарь их, Валера! Пиши, что они дураки, раз не понимают!». Но Золотухин был дипломатичнее. В итоге родился документ, под которым актёры поставили подписи.
Утром Полока взял письмо и поехал в Москву. В аппаратную, где решаются судьбы.
Приняли его там вежливо. Кивнули, взяли конверт, сказали: «Мы подумаем». И тихо положили бумагу под сукно. Пока Полока трясся в поезде обратно в Ленинград, ему уже готовили приказ об увольнении.
Но история на этом не закончилась. Потому что, когда гонцы из ЦК пришли на студию с предписанием «смыть», техники и монтажёры просто не стали его выполнять. Они сдали одну бракованную бобину, а оригиналы, коробки с плёнкой, ночью вывезли на другую студию, спрятали в подвал. Рискуя не просто карьерой, а свободой.
Двадцать лет «Интервенция» лежала в сырых подвалах Госфильмофонда.
Но парадокс в том, что запрет сделал фильм бессмертным. О нём шептались. Его ждали. И когда через два десятилетия плёнку достали на свет, оказалось, что это не «творческая неудача», а манифест. Единственное советское кино, которое не стеснялось своей красоты, своего хулиганства и своей правды.
Как вы думаете, если бы чиновники не запретили «Интервенцию», стала бы она легендой? Или запрет это лучший пиар, который только можно придумать?
➡️ Во второй части: кого из актёров хотели вырезать из готового фильма ножницами и почему съёмочная группа едва не подралась с редакторами.
🔔 Подпишитесь, чтобы не пропустить завтрашнюю часть. Я расскажу, какую роль спасали всем миром, и кто чуть не потерял свою главную киноработу навсегда.
👍 Поставьте лайк, если вы тоже считаете, что «Интервенция» - это шедевр, а не творческая неудача.