Фильмы нашей юности

Представьте: маленький провинциальный театрик в разгар Гражданской войны, где режиссёр-мечтатель ставит спектакли для всех сразу, не разбирая, красные перед ним или белые. Звучит как беззащитная фантазия. Именно так восприняли фильм чиновники от кино, когда увидели его впервые. И именно поэтому картина Александра Митты почти не выходила на широкий экран: её придержали, приглушили, выпустили без рекламы. Прошли годы, прежде чем «Гори, гори, моя звезда» добралась до зрителя, которому была предназначена...

Вы думаете, что хорошо знаете этот фильм? Пересматривали его столько раз, что помните реплики наизусть? Тогда готовьтесь удивиться. За весёлой перепалкой членов кооператива в институтском музее спрятано столько всего, что после этой статьи «Гараж» вы будете смотреть совсем другими глазами. 1979 год. В советских кинотеатрах выходит картина, которую на первый взгляд вполне можно принять за лёгкую бытовую комедию о том, как люди делят места в гаражном кооперативе. Четыре места надо сократить, претендентов больше, и начинается собрание...

Есть одна сцена, которая вышибает меня каждый раз. Васса заходит в комнату к мужу. Он уже всё понял. Она молча оглядывается, потом тихо спрашивает: «Тебе ничего не нужно больше?» Крестит его - рука дрожит. И уходит. Это не злодейство. Это прощание. И вот тут Глеб Панфилов снял не просто Горького. Он снял что-то своё - горькое, человеческое, невыносимо живое. А за этим кадром стоит история, которую редко вспоминают. 7 января 1981 года Панфилов принёс на «Мосфильм» заявку на экранизацию «Вассы Железновой»...

Есть фильмы, которые смотришь один раз. Потому что второго раза психика просто не просит. «Иди и смотри» Элема Климова именно такой. Но вот что интересно: то, что зритель увидел на экране, это ещё не всё. За два часа экранного времени скрывается история, которую не расскажут в титрах. История о том, как снимался этот фильм, не менее страшна, чем сам фильм. Когда в 1977 году Климов принёс в Госкино первый сценарий, чиновники не просто отказали. Они выписали диагноз: «пропаганда эстетики грязи», «натурализм», «смакование»...

Я помню этот кадр с детства. «Садко», 1952 год. Прекрасный дворец индийского правителя, всё мерцает, всё чуждое. И вдруг - она. Бирюзовые крылья, индийская корона, рубин во лбу. Лицо, которое не спутаешь ни с чьим другим. Высокие скулы. Раскосые глаза. Брови чуть приподняты - в вечном, как мне тогда казалось, недоумении. Она не играет. Она просто есть. Я долго не знал, как её зовут. Потом выяснил: Лидия Вертинская. Жена того самого Вертинского. Мать двух знаменитых дочерей. Актриса, у которой за всю жизнь - пять ролей...

Бывает так: фильм смотришь в детстве, и одна песня остаётся с тобой на всю жизнь. Хриплый, чуть надломленный голос выводит «есть только миг между прошлым и будущим» - и ты замираешь. Но вот что интересно: эту песню, без которой «Земля Санникова» немыслима, могло вообще не существовать. И всё потому, что другой певец - куда более знаменитый - уже написал для этого фильма свои песни. Их просто выбросили. Это первый из семи секретов съёмочной площадки, о которых не принято говорить вслух. Владимир Высоцкий...

Есть такой тип актёров, которых все знают в лицо, но мало кто называет по имени. Виктор Костецкий - именно из таких. За пять десятилетий он переиграл мошенников, декабристов, генералов и пиратских капитанов. Режиссёры редко звали его на первые роли. Но именно он умел сделать так, что зритель, выходя из кинотеатра, помнил прежде всего его. Это несправедливо. И давно пора это исправить. Однажды режиссёр Владимир Воробьёв пришёл к драматическому актёру и сказал примерно следующее: хватит играть серьёзных людей, давай будем петь...

Голос. Если произнести его имя вслух, большинство сразу вспомнит именно голос. Низкий, без показной красоты, с интонацией человека, который знает чуть больше, чем говорит. Голос, которым думал Штирлиц. Но вот что обидно: за этим голосом стоял живой человек с огромным актёрским масштабом, которого советское кино так толком и не показало стране во весь рост. Ефим Копелян прожил шестьдесят два года, сыграл в восьмидесяти с лишним фильмах, был ведущим актёром лучшего театра страны и носил звание Народного артиста СССР...

Вы помните то ощущение в кинозале, когда смеёшься настолько, что уже и не слышишь, что происходит на экране? Именно это творилось в 1995 году, когда «Ширли-мырли» Владимира Меньшова шли в прокате. На экране Гаркалин одновременно существовал в четырёх обличьях: рафинированный скрипач, жуликоватый делец, уголовник с железными нервами и чернокожий брат, о котором никто не подозревал. У каждого из них был свой голос, своя походка, своё молчание. Смотришь на это и думаешь: не может быть, чтобы это один человек...

Знаете, что меня всегда цепляет в этой истории? Высоцкий написал для фильма две песни. Сам, по собственному желанию, не потому что попросили, а потому что горел этой ролью. Принёс их Митте, они вместе прикинули, куда что вставить. Всё шло хорошо. А потом при монтаже режиссёр взял и убрал обе. И то, что было живым творческим союзом, тихо рассыпалось. После съёмок, по словам самого Митты, они с Высоцким из друзей превратились в людей, которые просто знакомы. Вот вам и весь «Сказ про то, как царь Пётр...

Вы точно его помните. Вот только с именем, скорее всего, не сразу свяжете. Интеллигентное лицо, внимательный взгляд из-под очков, сдержанная манера держаться - и что-то в этом человеке такое, от чего взгляд не отрываешь, даже когда он произносит всего несколько реплик. Это Эрнст Романов. Народный артист России, лауреат Государственной премии СССР, актёр с двумястами десятью ролями в кино. И при этом один из самых «незаслуженно безымянных» людей советского экрана. Про таких говорят: король второго плана...

Она смотрела на него так, словно хотела и уволить, и поцеловать одновременно. И в этом взгляде Маргариты Тереховой было всё, что нужно знать о природе человеческой страсти, о гордости, которая сильнее разума, и о желании, которое человек сам у себя отнимает. Вы помните этот взгляд? Телефильм «Собака на сене», вышедший в самый последний день 1977 года, большинство из нас встретили у экрана с мандаринами на столе и боем курантов где-то впереди. Ян Фрид снял его по пьесе Лопе де Веги, испанца семнадцатого века, который написал о нас...