Четвёртого октября 1980 года, в начале четвёртого пополудни, на трассе Минск — Москва, у поворота на смолевичскую птицефабрику, на встречную полосу (прямо на чёрную «Чайку») вышел гружённый картофелем самосвал.
День был пасмурный. В кортеже шли две «Волги» вместо положенных трёх — третью почему-то не дали. На переднем сиденье «Чайки», упёршись правой рукой, сидел человек, которого вся республика звала по имени-отчеству. Через секунду его не стало. А ещё через час в Минске начали спешно решать, как это назвать.
Назвали дорожно-транспортным происшествием: виновным признали водителя самосвала Николая Пустовита — дали пятнадцать лет за нарушение правил, повлёкшее тяжкие последствия; приговор вышел сухой, бумага чистая, и дело, казалось бы, закрыто навсегда.
Но вот что странно. Чем дольше всматриваешься в это «происшествие», тем меньше остаётся в нём случайного…
Давайте разберёмся спокойно, как разбирают папку с делом.
Сначала о том, кто сидел в той «Чайке».
Пётр Миронович Машеров — первый секретарь ЦК Компартии Белоруссии с 1965 года, кандидат в Политбюро, Герой Советского Союза; и звание это он добыл ещё в сорок четвёртом, за партизанские дела в немецком тылу, а не за кабинетную выслугу, о чём в республике любили вспоминать.
Шестьдесят два года. Республику он держал пятнадцать лет, и держал так, что Белоруссию ставили в пример. Его любили; это не фигура речи. Это видно по тому, как его провожали: на Восточном погосте Минска стояли десятки тысяч человек. А из Москвы приехал один секретарь ЦК — Михаил Зимянин. Один. Запомните эту деталь, она ещё аукнется.
Версий, по сути, две. Роковая случайность и чужой расчёт. И обе придётся выслушать до конца.
Версия первая, официальная: роковое стечение обстоятельств.
Картина следствия выходит такая. Навстречу кортежу шли два грузовика — впереди МАЗ, за ним самосвал Пустовита с картошкой. МАЗ, завидев машину сопровождения, сбросил скорость. Пустовит то ли отвлёкся, то ли не выдержал дистанцию и, уходя от притормозившего МАЗа, выскочил на встречную. А по встречной, под сто двадцать в час, летел кортеж. Старший «Волги» эскорта рванул вперёд и проскочил мимо грузовика впритирку. Машеровский водитель Евгений Зайцев сначала затормозил, а потом повторил манёвр головной машины и тоже прибавил газу. И не успел…
Зайцеву было под шестьдесят. Самый пожилой из шофёров первого лица республики; зрение уже не то, реакция не та. Машерова возил он много лет, и он менять его не хотел, что по-человечески понятно.
В тот день первый секретарь сел не в бронированный ЗИЛ, а в «Чайку» — то ли тяжёлую машину отправили в ремонт, то ли он, как обычно, сам предпочёл что полегче. Он вообще не любил тяжёлых машин — запрещал включать мигалки, ездил без помпы.
Сложите всё вместе: пожилой водитель, лёгкая машина, нехватка третьего автомобиля сопровождения, обгон... Каждый фактор по отдельности — пустяк. А вместе — непоправимое. В той «Чайке» оборвались сразу три жизни: водителя Зайцева, охранника Валентина Чеснокова и самого Машерова.
У этой версии есть серьёзный защитник. Константин Андрончик, командовавший в начале восьмидесятых дорожным батальоном минской ГАИ, то есть как раз сопровождением, позже говорил, что случившееся с Машеровым есть роковое стечение обстоятельств, и версию заказа он отвергает.
«Иначе слишком примитивно это всё было сделано», — его слова.
Человек, знавший кухню сопровождения изнутри, в заговор не верит. И это, согласитесь, довод не из слабых: тот, кто годами расписывал маршруты и считал машины эскорта, цену разгильдяйству знает и понимает, что для большой беды на дороге никакого заговора не требуется — хватает спешки, тумана да одного лишнего обгона.
Но есть версия вторая.
И начинается она именно там, где первая споткнулась, то есть на «мелочах».
Мелочь первая.
Бронированный ЗИЛ, положенный кандидату в Политбюро по штату, в эти дни оказался недоступен — говорят, его отправили в ремонт. А тяжёлая машина перенесла бы такой удар куда лучше «Чайки».
Мелочь вторая.
Начальника личной охраны — полковника Валентина Сазонкина, прослужившего при Машерове более десяти лет, убрали из охраны первого секретаря и перевели в аппарат республиканского КГБ. Когда именно — спорят: одни говорят, что незадолго до гибели, другие (в том числе из самого сопровождения) что уже после неё. Но сам факт остаётся: человека, знавшего каждый поворот и каждую привычку охраняемого, отвели в сторону.
Мелочь третья.
Четвёртого августа 1980 года, за два месяца до тех событий, Комитет госбезопасности Белоруссии возглавил новый председатель — Вениамин Балуев, переведённый из инспекторского управления союзного КГБ. Чужой человек на месте, где прежде сидел свой.
Три замены вокруг одного человека.
Случайность? Возможно. Однако следователь так не рассуждает; следователь складывает. Складывать — его ремесло: он берёт три факта, которые поодиночке не значат ничего, — ремонт, перевод, назначение, — кладёт их рядом на стол и спрашивает себя, отчего именно сейчас, отчего разом три, отчего всё это сошлось вокруг одного имени.
…И складывает в сторону мотива. А мотив был.
Здесь самое время сказать о главном. Осенью 1980-го уходил с поста председателя Совета Министров СССР больной Алексей Косыгин — место премьера освобождалось. И среди тех, кого называли на это место, был Машеров. Дочь его, Наталья, годы спустя сказала об этом прямо: отец шёл на повышение в Москву, должен был сменить Косыгина.
Премьерское кресло — это уже не республика. Это вторая фигура в государстве. А Машеров был чужой — не из днепропетровских, не из брежневской «обоймы». Премьерство получил не он. Получил Николай Тихонов: человек из ближнего круга генсека, земляк, удобный. Про него в коридорах власти ходила злая рифма, которую я повторять не стану, но смысл её сводился к одному: поставили своего…
Сложите теперь это с тремя заменами и ремонтом ЗИЛа, и картина выходит совсем иная.
Что же со всем этим делать?
Мне думается так. Версия заказа сильна мотивом и слаба исполнением. Если кому-то понадобилось избавиться от Машерова, то отчего так грубо, так на виду?
Грузовик с картошкой, обгон, встречная полоса — это не работа профессионалов, это лотерея, в которой мишень с равным успехом могла уцелеть. Андрончик прав в одном: для спланированной расправы слишком ненадёжно. Спецслужба, умеющая такое, делает это тише.
Но и версия случайности не закрывает всех вопросов. Она объясняет дорожное происшествие и не объясняет, отчего как раз в эти месяцы вокруг ещё живого человека сменили главу республиканского КГБ, отодвинули его охрану и не нашлось для него брони. Эти факты существуют отдельно от грузовика. Их грузовиком не объяснишь.
И вот что важно. Между умыслом и чистой случайностью лежит третье — то, чего следствие в протокол не заносит. Бывает, что система не отдаёт прямого приказа, но и не бережёт.
Снимает бронированную машину. Меняет охрану на чужую. Не присылает на прощание никого, кроме одного секретаря. Она создаёт вокруг человека пустоту, а остальное довершает случай. И тогда формально не виноват никто: не было ни выстрела, ни яда, ни приказа на бумаге — был лишь ремонт, был перевод, была недостающая машина да гружённый картошкой самосвал на мокром октябрьском шоссе. Доказать тут нечего. Но и отмахнуться трудно.
Так что же это было?
Уголовное дело дало ответ простой: виноват водитель Пустовит. Через три года его освободили условно, ещё через два сняли преследование вовсе — будто и сами чувствовали, что пятнадцать лет навесили человеку за чужую большую игру.
«Чайку» отправили в утиль; от неё остался один номерной знак. Дело закрыли.
Но история не закрывается так, как закрывают папку. Машеров остался среди тех, чей уход государство назвало случайностью, а народ приговором, и спора этого не разрешит уже никто: свидетели ушли, ЗИЛ давно сгнил, архив молчит, а время уносит и тех немногих, кто ещё мог бы что-то припомнить…
И, может быть, главная правда здесь вовсе не в том, расчёт это был или роковое стечение. А в том, что человека, поднявшегося слишком высоко и оставшегося при этом чужим, власть умеет извести, не запачкав рук.
Иногда для этого довольно отправить бронированную машину в ремонт. А остальное сделает дорога.