История, под стать той, что послужила основой либретто знаменитой оперы Бизе «Кармен», произошла в Коломенском уезде Московской губернии, лет двадцать спустя после того, как на сцене парижской «Опера-Комик» впервые спели про то, что любовь как и пташки крылья, в своем полете совершенно свободна в выборе направлений.
В начале 90-х годов девятнадцатого века в селе Озеры, при одной из ткацких фабрик, принадлежавших семейному клану Щербаковых, служил конторщиком крестьянин деревни Слобода, Зарайского уезда, Михаил Кузнецов. Непьющий и грамотный парень, аккуратно и усердно исполняя свои обязанности, к двадцати годам сделал завидную карьеру – в то время когда большинство его сверстников на тех же фабриках корячились в мастерских на тяжкой и вредной работе, он в конторе щелкал на счетах и записывал в книги.
Одевался Михаил чисто, получал хорошее жалование, строил планы на будущее, да только всем этим планам оказалась грош цена. На беду себе повстречал тот конторщик некую Марью Гаврилову, появившуюся в Озерах, перебравшись к матери, после того, как в Рязани развелась с мужем. Сея конторщикова Дудьцинея была восемью годами старше Михаила, и, заметив его внимание, легко соблазнила молодца, совершенно задурив ему голову.
Их страстный роман длился целых два года, и за это время в жизни Михаила Кузнецова произошли неприятные изменения. Совершенно очумев от страсти, ни о чем другом кроме как об амурах с Марьей думать он не мог, а на все остальное у него просто не хватало сил и времени. Развеселая Марья в короткий срок стала играть в Озерах роль местной «фам фаталь», вокруг которой крутилась целая толпа мужчин. Для того чтобы ни чем не уступать другим кавалерам, Михаилу приходилось много тратить, а потому, скоро ухнув все свои сбережения и набрав долгов, он принужден был пойти на риск, затеяв мудрить с хозяйской кассой, ну и, как водится, попался. Эту вполне обычную для конторщиков «шалость» могли бы и простить, да вдобавок к тому молодой человек вслед за Марьей и её компанией приучился пить. Гоняясь за предметом чувств, то и дело манкировал службой, придумывая разные отговорки неявок, и так надоел хозяевам, что держать его не стали.
***
Как только Кузнецову отказали от места, ветреная Марья посчитала себя свободной от каких либо обязательств перед ним – гнать не гнала, но и от других не отличала. Что ей был влюбленный в неё безработный конторщик, если вокруг было полно желающих приласкать, угостить, одарить? Даже когда из Рязани приехал муж, предлагавший помириться и все начать сызнова, Марья и то не соблазнилась: отказав законному супругу, сказала, что не желает связывать себя по рукам и ногам.
В поклонниках озерской искусительницы ходили приказчики, конторщики, писаря управы, фабричные мастера - «первые люди» на селе и при фабриках. В доме Гавриловой что ни день, то случалось застолье, и в лучшем трактире села, принадлежавшем Бурмистрову, компаниям, приходившим с Марьей, всегда оказывали почет и уважение.
Если ей надоедало веселиться и шалить в Озерах, то услужливые кавалеры нанимали лихачей и везли её «проветриться» в Коломну, покутить в трактирах уездного города и буфете 1-го класса на станции «Голутвин», в Коломенском уезде, игравшем роль «загородного ресторана».
Для фабричного люда это всё считалось верхом шика, и любвеобильная Марья, прозябая во всем этом свинстве, сама-то полагала, что она «как сыр в масле катается». На что рассчитывала Гаврилова далее, понять невозможно – известное дело, бабий век короток, а с её-то репутацией надеяться на устройство жизни не приходилось. Жила она, как та попрыгунья стрекоза из басни, особо не задумываясь, покуда так всё замечательно складывалось. «Лето красное» она пропела, оглянуться не успела…. Нет-нет, не зима жизни нагрянула - до той поры Гавриловой дожить было не суждено – отпущено ей было только тридцать лет, которые сгорели, что тот фейерверк на праздник: ярко, шумно, но очень быстро. Для неё всё кончилось 8-го июня 1894-го года, когда праздновали «летнюю Казанскую».
***
На исходе праздничного дня развеселая компания во главе с Марьей Гавриловой баловалась чайком да водочкой в бурмистровском трактире, куда около одиннадцати часов вечера явился и Михаил Кузнецов, отношения которого с Марьей запутались окончательно. Он-то считал её своей, а она ему и не возражала, только при этом и другим не отказывала, что совершенно не устраивало ревнивого молодого человека, часто скандалившего по этому поводу.
В тот вечер Михайла пришел в трактир уже заметно выпиши и в настроении пресквернейшем. Его пригласили в компанию, но он стал сразу же дерзить, явно набиваясь на ссору и драку, а так как всем было известна причина его лютости, то никто связываться с ним не желал, предоставляя Марье выпутываться из ситуации самой. Обычно это ей удавалось, но в это раз то ли Мишка выпил лишку, то ли у него на душе наболело крайне, только сказав, что разговаривать при людях не будет, он утащил Марью за руку из трактира, а вскоре с улицы раздался крик. Обратно мадам Гаврилова так и не вернулась, а когда кавалеры пошли её искать, то в потемках найти красавицу не удалось, и решив, что она ушла с Кузнецовым, все разошлись по домам.
***
Утром другого дня по Озерам пронесся слух - в канаве рядом с проезжей дорогой нашли труп Марьи, у которой было перерезано горло. Полиция скоро выяснила, что накануне, поздно вечером несколько человек, шедшие к трактиру Бурмистрова, видели Кузнецова недалеко от того места, где потом нашли труп – экс-конторщик был весь перепачканного кровью и с ножом в руке. Нож у него фабричные сумели отнять, но сам Мишка вырвался у них из рук и убежал. Как потом выяснилось, убежав, он спрятался на фабрике, где прежде служил. Там его и отыскали уже к полудню 9-го июня. Арестованного убийцу отправили под конвоем в коломенский тюремный замок.
На следствии Михаил во всем сознался, рассказав в подробностях историю своей несчастной страсти, и чем она увенчалась. В тот вечер, когда он увел Марью из трактира, они отошли от крыльца, и встали за углом питейного заведения. Он хотел выяснить отношения окончательно – «выйти к окончательной точке», как он выразился, но разговор у них не получился из-за того, что пьяненькая Марья «стала озорничать». Она смеялась над ним, а он, уже решивший «выйти к окончательной точке», принес с собой нож, которым пригрозил своей пассии, грозя убить, если та не будет жить только с ним, присовокупив к тому угрозу, что иначе вообще не будет жить. Что она ему ответила, он уже не помнил, но что-то, показавшееся очень обидным, и тогда Михаил одним махом остро отточенного ножа перерезал ей горло. Подхватив обмякшую, истекавшую кровью любовницу, он оттащил её к канаве и бросил там.
Судили Кузнецова весной следующего года, и, когда пришел черед говорить защитнику, тот все упирал на вызванное ревностью состояние аффекта, настаивал на снисхождении и минимальном наказании. В целом присяжные, знавшие, какова была штучка покойная Марья, относились к Кузнецову сочувственно, полагая, что покойная сама задурила малому голову, хвостом крутила направо и налево, ну вот и доигралась с огнем. Вердиктом жюри присяжных Кузнецова признали виновным в убийстве, но заслуживающим снисхождения, а потому судья приговорил его не к каторге, а к ссылке на жительство в не столь отдаленные места Сибири.
Ну, и скажите мне - чем это не «Кармен»? Конечно Коломенский уезд это не Испания, так что же из того – история-то ведь похожая!