В Лэнгли его держали за тихого неудачника, который попивал, к службе остыл, а развод с первой женой выпотрошил из него все деньги.
— Совсем поиздержался бедняга Рик, — судачили в курилке, сочувственно качая головами.
— На одну-то зарплату особо не разбежишься.
А «бедняга Рик» тем временем подкатывал к дому на «Ягуаре» за шестьдесят пять тысяч, перебирался в особняк за полмиллиона и шил костюмы у портного. На расспросы отвечал просто, что жена, дескать, из богатой колумбийской семьи.
Эта легенда, признаться, шла ему куда больше, чем горькая правда.
Жену звали Мария дель Росарио Касас Дупуй, и после ареста американские газеты вылепили из неё образ полуобезумевшей от жадности мещанки и тряпичницы. Образ вышел ярким, да только к правде отношения почти не имел.
Росарио происходила из знатного колумбийского рода, была знакома с самим президентом страны Хулио Сесаром Турбаем Айялой, училась в Принстоне и Университете Андов, владела несколькими европейскими языками и готовила докторскую диссертацию о диалектике Гегеля.
Согласитесь, читатель, для «тряпичницы» резюме великовато.
Познакомились они в Мехико, на дипломатическом приёме, в начале восьмидесятых. Эймс служил там оперативным офицером ЦРУ по советской линии, а Росарио была атташе по культуре колумбийского посольства. Закрутился роман, и вскоре Рик сделал предложение.
Самое забавное, что о настоящей его службе невеста узнала лишь после того, как ответила согласием, и согласия своего не переменила. В 1983 году она уехала с ним в Вашингтон, ещё не подозревая, в какую историю ввязывается.
А история закручивалась нешуточная. В апреле 1985-го, увязнув в полусотне тысяч долга, Эймс отнёс в советское посольство конверт с предложением. За первые же имена своих коллег-агентов он попросил пятьдесят тысяч (и получил их при первой же встрече), а скоро ему дали понять, что услуги его оценены в миллионы.
Деньги потекли рекой, и шли они старыми купюрами да через тайники в условленных местах. Вскоре появился особняк в Арлингтоне за пятьсот сорок тысяч долларов, купленный, между прочим, за наличные. В гараже встал «Ягуар», в Колумбии на имя Росарио записали ферму и две квартиры, на бирже осели акции на сто шестьдесят пять тысяч, а в дом выписали прислугу аж с Филиппин.
Сам Эймс тоже преобразился, обзавёлся золотыми коронками и костюмами от итальянского портного.
Откуда богатство?
На этот счёт у Рика была заготовлена сказка. Жене он объяснил, что старый школьный приятель, преуспевающий бизнесмен из Чикаго, помог удачно вложить деньги, а коллегам по управлению намекал на богатую родню супруги. И ведь верили, годами.
Тут впору задаться вопросом, который мучает многих. Как же женщина, делившая с человеком кров и стол, могла не замечать, что миллионы валятся как снег на голову?
А семейная жизнь тем временем давала трещину.
В Риме, куда Эймса перевели в 1986-м, Рик сделался к жене холоден.
«Рик становился всё более равнодушным. Он проявлял всё меньший интерес ко мне... Я решила, что Олдрич просто стал импотентом», — вспоминала потом сама Росарио.
Бедная женщина грешила на мужскую немощь, а причина крылась глубже. Двойная жизнь потихоньку съедала Рика изнутри. Родившийся вскоре сын отвлёк Росарио от грустных мыслей, правда ненадолго.
Сам Эймс на вопрос о неведении жены высказался вполне определённо.
В последнем слове на суде он произнёс: «Из девяти лет моей преступной деятельности семь с половиной лет моя жена не догадывалась о ней. Потом из-за моей неосторожности она узнала правду и была ею сражена».
Вот тут, читатель, и началась та семейная драма, ради которой и затевался весь рассказ.
Что это была за неосторожность, точно неизвестно, случилось это году в 1992-м. Если верить самой Росарио, она однажды прижала мужа вопросом, и тот юлить не стал.
— Откуда у нас всё это, Рик? — не выдержала она, обведя рукой новую гостиную.
Эймс отставил бокал, помолчал.
— Я работаю на русских, — сказал он буднично. — И заруби на носу, если проговоришься, нас всех достанут. В Москве уже лежат твои фотографии, и снимки маленького Пола тоже.
Узнав правду, Росарио, по словам мужа, испугалась и стала умолять его порвать с Москвой. Но Рик умолять себя долго не позволил.
Вот как он сам описывал это на суде: «Смертельно испугавшись последствий, которые ожидали всю семью, она умоляла меня порвать с русскими. Я манипулировал ею, обманывал ее, обещал порвать со службой внешней разведки России».
А следом он обронил фразу, которая, на мой взгляд, и есть ключ ко всей этой истории: «Мария металась от намерения выдать меня ЦРУ до отчаянной надежды, что я дотяну до пенсии неразоблаченным».
Метания эти длились без малого два года. Жена топ-агента КГБ внутри ЦРУ стояла на собственной кухне перед выбором, от которого холодело внутри. Позвонить в Бюро значило навсегда лишить своего ребёнка отца.
И она промолчала. Вот вам, читатель, и ответ на вопрос из заголовка.
Так гласит версия мужа, и грех было бы принять её за чистую монету. У американского правосудия имелась своя, куда менее жалостливая. ФБР почти год слушало, что творится в доме Эймсов, и на плёнках тех вырисовывалась вовсе не дрожащая жертва. С мужем по-деловому переговаривалась расчётливая напарница. Осенью 1993-го, когда Рик собирался везти из Боготы чемодан со ста тридцатью тысячами наличными, жена спокойно прикидывала вслух, как удобнее протащить деньги через границу.
— Деньги ведь в долларах, да? — голос её на плёнке звучал ровно, по-домашнему.
Рик что-то промычал, соглашаясь.
— Тогда вот что я бы сделала, — продолжала она, не повышая тона, будто речь шла о покупке штор.
Прокурор на процессе и вовсе заявил, что «они умерли потому, что Эймс хотел жить в полумиллионном доме и ездить на «ягуаре»».
Речь шла об агентах ЦРУ, которых Эймс выдал Москве, а было их не меньше десятка, и участь их оказалась незавидной.
За «Ягуаром» да за арлингтонским особняком и вправду стоял тяжкий счёт, и счёт страшный. Помощник прокурора Марк Халковер, человек в сантиментах не замеченный, в долгу не остался и обвинил Росарио в том, что она ведёт настоящую пиар-кампанию, чтобы переписать собственную историю. Жертв в этом деле много, заявил он, да только миссис Эймс среди них не числится.
Сам Эймс с прокурорским пафосом не согласился.
«Я испытываю глубочайшую симпатию к тем, кто пострадал от моих действий в Советском Союзе. Но мы сделали одинаковый выбор, и нас ждали одинаковые последствия», — сказал он на суде.
А вот за жену он бился по-настоящему. Эймс пошёл на сделку со следствием, выложил всё в обмен на снисхождение к Росарио, и в последнем слове объяснил, почему считает её приговор местью государства: «Жестокость, с которой государство пытается расправиться с моей женой, говорит лишь о желании наказать меня побольнее: это и месть, и пример другим. Наказать ее — значит, наказать меня вторично. Лишить нашего ребенка матери — значит, наказать меня в третий раз, больнее всего».
Суд был закрытый и скорый, ведь ЦРУ совсем не улыбалось, чтобы присяжные вслух спросили, как это «крот» девять лет гулял по Лэнгли незамеченным.
В апреле 1994-го Эймс получил пожизненное. Жену осудили той же осенью, дав ей пять лет с небольшим за сообщничество и неуплату налогов. Государство забрало всё до последней нитки, дом и машины, банковские вклады, пенсию Эймса и даже будущие гонорары за книги и фильмы, буде таковые появятся.
Уцелело лишь колумбийское имущество, до которого у американцев руки не дотянулись.
А в конце того же года в Атланте устроили аукцион. С молотка пошли кулоны с бриллиантами, диадемы с самоцветами и прочая мишура из дома Эймсов, всего двести предметов, на которые когда-то ушли московские деньги. Бриллианты от Лубянки, оплаченные (если верить прокурору) чужой бедой, разлетелись по чужим рукам за один торговый день.
Вот она, ирония судьбы. Ту, что по словам собственного мужа семь с половиной лет ни о чём не догадывалась, через четыре года выпустили и вернули к сыну и колумбийскому солнцу, до которого дядюшка Сэм так и не добрался.
А «несравненного» Олдрича Эймса, лучшего агента, какого знала московская разведка за всю холодную войну, оставили досиживать век в камере, где вместо имени значился номер. Там он и умер в январе 2026-го — восьмидесяти четырёх лет от роду, так и не дождавшись свободы.