Тридцать лет. Примерно столько банок с вареньем я закатала на этой даче. Я не считала точно, но если по двадцать банок за сезон — получается шестьсот. Шестьсот банок, которые дети ели, не спрашивая, откуда они берутся.
В феврале я позвонила риелтору.
Участок достался от папы. Шесть соток, домик с покосившимся крыльцом, яблони, которые он сажал в восемьдесят девятом. Когда он умер, я решила: буду ездить так же, как он. Молча, без жалоб, всё сама.
Он, правда, был один и ни от кого ничего не ждал.
Я была не одна. И ждала.
Первые лет десять дача работала так, как и должна.
Антону было шесть, когда он посадил первые огурцы. Мы пометили лунку палочкой с его именем. Он приходил проверять утром, на четвёртый день закричал с крыльца: мама, растёт. Бежал по грядке, не разбирая дороги. Я орала: не топчи рассаду. Он не слышал.
Потом ему было двенадцать, шестнадцать, восемнадцать.
В восемнадцать он перестал приезжать.
Младшая Катя продержалась дольше. Она любила собирать малину — не работать, именно собирать, есть прямо с куста и приносить мне полную миску. Потом вышла замуж, переехала, и малина осталась мне.
Мне и августу. Мне и банкам.
Я просила о помощи два раза. Ровно два.
Первый — когда потекла крыша. Позвонила Антону в мае: есть трещина, нужно два часа и две пары рук. Он сказал: давай на следующих выходных. Следующие выходные стали послеследующими, потом лето, потом осень. Крыша потекла. Я купила мастику, посмотрела ролик на ютубе, поднялась сама. Час под июльским солнцем, колени дрожали. Позвонила Антону, сказала: сделала. Он ответил: молодец, мам.
Второй раз — погреб, плесень по углам. Антон приехал. Я обрадовалась, напекла пирогов с утра, поставила чайник.
Он сидел на веранде и смотрел в телефон.
Я таскала вёдра.
Уехал до обеда. Дела, мам, ты же понимаешь.
Я понимала. затем перестала просить.
К пятидесяти четырём спина болела с марта по ноябрь. Врач сказал: нагрузки надо ограничить. Я сказала: хорошо. Поехала копать грядки.
Но что-то в том сезоне сдвинулось.
В сентябре, в электричке обратно, я смотрела в окно на подмосковные леса и думала: папа строил это для детей. Детям не нужно. Мне — уже тоже. Достала телефон, нашла номер риелтора. Убрала обратно.
Ещё месяц ездила и думала.
Потом позвонила.
Риелтор приехала в октябре, ходила по участку, говорила деловито: рынок неплохой, участок ухоженный, цену можно держать. Я стояла у яблони и думала: папа сажал в восемьдесят девятом. Риелтору я этого не сказала. Она бы покивала и продолжила про рынок.
Покупатели оказались молодой парой с двумя детьми. Женщина смотрела на яблони так, как я когда-то. С надеждой и планами. Я подумала: пусть у них получится лучше.
Договор подписала в марте. Деньги пришли в апреле.
Антону позвонила в тот же вечер.
Почти успела выдохнуть.
Три дня он не звонил, и я решила: принял. Взяла книгу, которую не открывала с ноября, дошла до второй главы. Заварила чай, села на балкон. Тихо.
На четвёртый день телефон зазвонил.
– Мама. Ты продала дачу.
Это был не вопрос.
– Да, – сказала я.
– Как ты могла не сказать нам. Это же семейное.
Я не стала торопиться с ответом. Подождала секунду.
– Семейное, – повторила я. – Антон, сколько раз за последние пять лет ты приехал помочь?
Он молчал.
– Один раз, – сказала я. – Сел на веранде, уехал до обеда. Крышу я чинила сама. Погреб разбирала сама. Забор красила сама. Я просила два раза за пять лет. Два раза.
– Мам, я не знал, что тебе так тяжело.
– Ты не спрашивал.
Это была последняя фраза по теме. Больше объяснять было нечего.
Деньги лежат на моём счету. Часть отложила, часть на ремонт в квартире, который откладывала восемь лет. Он поахал ещё немного и замолчал. Злиться было не на что — всё законно, всё моё.
Первая суббота без дачи. Конец апреля.
Я проснулась в восемь. Не в пять. Никуда не надо.
Лежала ещё двадцать минут просто так. Потом сварила кофе в большую кружку, которую обычно некогда было допивать. Вышла на балкон.
Соседи внизу выгуливали пса. Голуби на козырьке. За домами гудела газонокосилка, первая в этом году.
Взяла книгу. Открыла на второй главе.
Читала до одиннадцати.
Посмотрела на руки. Ногти нормальные. Без земли под ними, той плотной тёмной, что не отмывалась даже щёткой.
Просто руки.
Больше никуда не надо было ехать.