Я не шучу. Нотариус заверил. После меня Мурка должна жить у Ленки с пенсией в тысячу рублей в месяц. Дети крутят у виска. Внуки дразнятся. А мне плевать.
Меня зовут Галина Петровна. Мне пятьдесят восемь. Живу в Рязани, в двушке на первом этаже. Пол вечно холодный, даже летом. Мурку взяла пять лет назад. Тогда муж только что ушёл – не умер, ушёл к молодой. Дом опустел. Тишина стала такая, что слышно, как холодильник гудит ночью.
Я сидела на кухне, смотрела в окно. Во дворе бомжиха кормила бродячих. Одна кошка – серая, с белым пятном на морде – всё терлась о её ноги. Бомжиха ушла, а кошка осталась. Сидела под фонарём и смотрела на мой подъезд.
Я вышла. Открыла пачку дешёвого корма. Кошка не убежала.
Её дрожь – вот что я запомнила. Она жрала так, будто не ела неделю. А потом залезла на руки. Горячий шершавый язык лизнул палец. Я заплакала. Впервые за полгода.
Дети тогда ещё звонили. Дочь Ленка сказала: «Мама, зачем тебе эта грязь? Аллергия же». Сын Колька просто промолчал. Он всегда молчит.
Мурка поселилась на диване. Сначала шипела на каждый шорох. Потом привыкла. Спит у меня в ногах, топчет одеяло. Утром тычется мокрым носом в лицо – вставай. Я встаю. Раньше могла проваляться до обеда, глядя в потолок.
С детьми мы виделись редко. Ленка приезжала раз в два месяца, Колька – на Новый год. Внукам – двенадцать и четырнадцать. Они кошку гладят, но смотрят как на игрушку. А в прошлом месяце я заболела.
Сильно. Температура сорок, ломило всё. Скорая приехала через три часа. Мурка всё это время сидела на груди, урчала. Врач сказал: «Хороший у вас компресс, повезло». Я не поняла. Потом объяснили – вибрация от мурлыканья помогает лёгким.
И вот тогда я подумала: а что с ней будет, когда меня не станет?
Вечером позвонила Ленке. Сказала прямо: «Если я умру, ты возьмёшь Мурку?». Ленка засмеялась. «Мам, ну серьёзно? Кошка? У меня дети, работа, аллергия у Максима». Я говорю: «А куда её?». Ленка: «Ну... в приют. Или усыпят, не знаю».
У меня внутри всё оборвалось.
Я положила трубку. Мурка спала на кресле, свернувшись калачиком. Ей уже семь лет. В приюте её никто не возьмёт – старую, больную (у неё зуб шатается, я ветеринару вожу). Усыпят. Тихо. Без меня.
На следующий день пошла к нотариусу.
Нотариус – женщина лет сорока, в строгом костюме. Сначала подумала, что я шучу. Достала бланки, объяснила: завещание на кошку – это не завещание, это распоряжение. Я могу назначить хранителя и оставить деньги на содержание. Но хранитель не обязан соглашаться.
– Кого хотите назначить?
Я назвала подругу Ленку – нет, не дочь, другую Ленку, из соседнего подъезда. Мы вместе в сквере гуляем, она кошек любит, своих трое. Она согласилась.
Нотариус кивнула. Я написала: после моей смерти Мурку передать Лене Владимировой. Ежемесячно из моей пенсии (она перечисляется на счёт) выдавать тысячу рублей на корм и наполнитель. Счёт закроется, когда кошка умрёт.
Тысяча – это моя прибавка за стаж. Я решила: лучше Мурке, чем внукам на айфоны.
Когда дети узнали, был скандал.
Ленка приехала с мужем. Стояла в прихожей, не разуваясь. «Мама, ты что, с ума сошла? Завещание на кошку? Люди так не делают». Колька звонил по видеосвязи. Сказал: «Это диагноз. Старческий маразм». Внуки в школе дразнили: «моя бабка кошке квартиру оставила». Я не оставила квартиру. Я оставила жизнь.
Самое страшное случилось не тогда.
Через неделю я разбирала старые фотографии. Наткнулась на снимок: мне тридцать, муж, маленькие дети, мы на даче. Я смотрю на себя – и не узнаю. Там, на фото, женщина, которая всё терпит. Терпит, что муж пьёт по пятницам. Что свекровь лезет в кастрюли. Что на работе не платят премию. Терпела до пятидесяти трёх. Пока он не ушёл сам.
И вдруг я поняла: за всю жизнь я ни разу не сделала ничего только для себя. Ни одной вещи, чтобы просто было хорошо. Даже кошку взяла – и та была бомжихой, такой же ненужной, как я после развода.
Я села на пол. Запах старых фотографий – кисловатый, бумажный. Мурка подошла, ткнулась в ладонь. Я погладила её. И сказала вслух: «Ты будешь жить. Даже если меня не будет».
Ленка больше не смеётся. На днях позвонила, голос виноватый: «Мам, я подумала... может, мы сами возьмём Мурку, если что». Я ответила: «Нет. Ты сказала – приют. Я запомнила».
Она расплакалась. Сказала, что я злопамятная. А я не злопамятная. Я просто больше не хочу прощать пустые слова.
Теперь у меня в тумбочке лежит конверт. Там завещание, расписка от Лены-соседки и ветеринарный паспорт Мурки. Раз в месяц я кладу на счёт тысячу рублей. Даже если проживу долго – деньги копятся.
Внуки приезжали на выходные. Младший, Сашка, спросил: «Баб, а правда, что кошка будет получать пенсию?». Я говорю: «Правда». Он подумал и сказал: «Круто. А мне можно тоже такую?».
Дочка покраснела. А я улыбнулась.
Знаете, в чём штука? Я всю жизнь боялась, что после меня ничего не останется. Что я – пустое место. А теперь есть Мурка. И всегда, когда она запрыгивает на колени, я слышу, как она мурлычет. Громко, с присвистом, будто маленький трактор.
Это мурлыканье – оно про одно: я нужна. И не потому, что готовлю суп или глажу рубашки. А просто – потому что я есть.
Мы привыкли, что завещания пишут для людей. А иногда самый близкий – тот, кто не может сказать «спасибо» словами. Но дышит теплом в ладони. Многие думают: «что за глупости, кошка не человек». А правда в том, что после развода, после того как дети выросли и стали чужими, эта кошка оказалась единственным существом, которое просыпается и ищет именно тебя. Не деньги, не квартиру, не помощь. А тебя.
Оставить завещание на кошку – это не безумие. Это последний вариант позаботиться о том, кто не может позаботиться о себе сам. И если близкие смеются – значит, они не понимают главного.
Одиночество учит ценить даже дрожащую шершавую спину под рукой.