Вечер был самый обычный. Я жгла омлет — у меня всегда так, отвернёшься к Миле на минуту, и вот уже пахнет подгоревшим. Мила сидела на полу в гостиной и таскала за уши плюшевого зайца, у которого одно ухо давно болталось на нитке. Егор листал что-то в телефоне на раскладном диване. Тихий вечер, каких много.
И тут позвонили в дверь.
На площадке стояла Римма Леонидовна. За её спиной — два разбухших баула и ещё одна сумка, перевязанная бечёвкой.
Загорелый нос у неё облупился и шелушился, она его то и дело припудривала — видно, недавно откуда-то вернулась. На щеке играла улыбка во весь рот.
— Яночка, деточка! — пропела она. — А я к вам. Погощу немножко.
Я отступила, пропуская её. Свекровь на пороге — и ты отступаешь, не раздумывая.
— Бабушка Римма! — Мила выскочила в прихожую с зайцем под мышкой.
— Солнышко моё! — Римма Леонидовна нагнулась, чмокнула её куда-то в макушку и тут же выпрямилась, оглядывая нашу прихожую так, будто видела её впервые и осталась довольна. — Егорушка, ну помоги же матери с сумками.
Егор вышел из гостиной, взял баулы. Не посмотрел на меня.
— Проходи, мам.
«Погощу немножко». Я тогда ещё ничего не поняла. Думала — на недельку, ну на две. Она же вечно куда-то ездила: то к подруге в Анапу, то в этот свой автобусный тур по монастырям. Вернулась, заскучала, приехала повидать внучку. Нормально.
Я выключила плиту. Омлет можно было выбрасывать.
***
Уложили Милу мы поздно. Она была счастлива — баба Римма привезла ей магнитик в виде Эйфелевой башни и пакетик каких-то заграничных конфет, и Мила требовала сказку с продолжением. Когда наконец в детской погас свет, я вернулась на кухню. Егор сидел за столом и зачем-то двигал солонку и перечницу, выставляя их в ровный ряд с заварником.
— Егор, — сказала я тихо, чтобы за стенкой не слышали. — Надолго она?
Он передвинул солонку ещё на сантиметр.
— Ян. Тут такое дело.
— Какое дело?
— Мама квартиру продала.
Я села напротив. На плите ещё стояла сковородка с тем самым омлетом, я про неё забыла.
— В смысле продала? Когда?
— Месяца три назад. — Егор смотрел на ряд из солонки и перечницы, а не на меня. — Она не хотела говорить, пока… ну, пока не определится.
— А деньги?
Он молчал. И в этом молчании я уже всё услышала, но всё равно спросила:
— Егор. Где деньги?
— Она съездила. Турция, потом круиз этот по Средиземному. Ещё в Карловы Вары на воды. — Он наконец поднял глаза. — Ян, ей шестьдесят три. Она всю жизнь на заводе, никуда не выезжала. Сказала — хочу пожить.
Из гостиной донеслось тиканье. Громкое, механическое. Римма Леонидовна, оказывается, уже распаковала один баул и поставила на полку свои ходики — старые, с гирьками, которые тикали так, что их было слышно через стену.
— То есть, — медленно проговорила я, — квартиры у неё больше нет. Денег тоже нет. И она теперь…
— Поживёт у нас. Пока что.
«Пока что». Опять эти слова. Я смотрела на солонку, ровно выставленную в ряд, и думала, что вот сейчас, в эту минуту, моя жизнь свернула куда-то, куда я не собиралась.
***
Прошло две недели. И этого хватило, чтобы наша квартира перестала быть нашей.
Раскладной диван в гостиной теперь не складывался — на нём спала Римма Леонидовна, и постель она не убирала, говорила, что в её возрасте каждый раз застилать-расстилать тяжело. Гостиная стала её комнатой. А гостиная у нас — это и есть гостиная, единственное место, где можно собраться всем, посмотреть мультик с Милой, посидеть вечером. Теперь туда надо было стучаться.
Мила переехала в угол нашей спальни, за шкаф, где раньше стоял её столик для рисования. Столик влез, кровать — нет, и дочка спала с нами, поперёк, упираясь зайцем мне в спину.
А на стене в гостиной появились тарелочки.
Декоративные сувенирные тарелочки — из каждой поездки по штуке. Венеция, Прага, какой-то турецкий курорт с золотыми буквами. Римма Леонидовна развешивала их на нашей стене аккуратно, по линеечке, отступив от моих фотографий Милы, которые висели там с прошлого года. Сначала рядом. Потом — всё ближе.
— Красиво же, Яночка, — говорила она, обмахиваясь глянцевым буклетом круиза, которые таскала с собой и листала по вечерам. — Память. Я ж теперь как вспомню — будто снова там.
Я молчала. А что тут скажешь. Это её память. Просто висит она на моей стене.
Лора, когда я ей позвонила, не выбирала слов.
— Ян, ты вообще нормальная? — голос в трубке частил, перебивал сам себя. — Она спустила квартиру на круизы, а теперь живёт у вас и вешает тарелки? И Егор молчит?
— Егор говорит, потом разберёмся.
— «Потом» не наступит, Ян. Я тебе как подруга говорю. Не наступит это «потом» никогда.
Я сказала, что мне пора, и положила трубку. В тишине ещё пару секунд держались короткие гудки.
***
В воскресенье я вернулась с Милой из поликлиники и сразу почувствовала — что-то не так. В гостиной было слишком тихо, даже ходики будто тикали виновато.
Фотографии Милы лежали стопкой на диване. Рисунки дочки — те, что мы клеили на стену скотчем, человечки, солнце, наш дом с трубой, — тоже сняли. А на их месте, ровным полукругом, висели новые тарелочки. Греция. Кипр. Ещё что-то с пальмами.
Римма Леонидовна стояла на табуретке с молотком.
— Что вы делаете? — спросила я.
— Да навожу порядок, деточка. — Она вбила ещё один гвоздик, повесила тарелку, отступила, любуясь. — Детские каляки-маляки — они ж выгорают, мнутся. А это — вещь. Это на годы.
— Это рисунки Милы.
— Ну так пусть новые нарисует, делов-то.
Мила подошла, посмотрела на голую стену, где раньше был её дом с трубой. Прижала зайца.
— Баба Римма, а где мой домик?
— Тут теперь бабушкины тарелочки, солнышко. Красиво?
Мила ничего не ответила. Просто отошла за мою ногу.
Я взяла стопку рисунков с дивана. Руки у меня были спокойные — слишком спокойные.
— Римма Леонидовна. Это наша квартира. И стена наша.
Она слезла с табуретки. Поправила облупившийся нос пуховкой, хотя пудрить там было уже нечего. И вот тут улыбка её сползла, а голос стал другим — обрывистым, защищающимся:
— А куда мне? На улицу? Квартиру я продала, денег нет. Я мать. Я Егора одна тянула. Куда мне теперь?
— Вы продали квартиру и не сказали ни слова. Ни ему, ни мне.
— А что бы вы сказали? — Она вскинула подбородок. — Что нельзя? Что в моём возрасте надо сидеть и помирать в четырёх стенах? Я пожить хотела. Один раз в жизни. А теперь приехала к сыну. К родному сыну. Имею право.
— И всё? — сказала я. — И ничего больше?
— А что ещё, деточка.
Я держала рисунки Милы и не знала, что ответить. Потому что по-своему она была права. Ей правда было некуда. Только вот и нам было некуда — мы уже стояли в собственной квартире, как в гостях.
***
Егор вернулся к вечеру. Он уходил «в магазин» — взял ключи со столика в прихожей, буркнул, что нужен хлеб, и пропал на три часа. Я знала этот манёвр. Хлеб — это когда не хочешь быть дома, пока всё не уляжется.
Ночью, когда Мила уснула у нас в спальне, поперёк кровати, мы сидели на кухне. За стенкой бубнил телевизор — Римма Леонидовна смотрела какое-то ток-шоу, и сквозь стену пробивались чужие аплодисменты.
Я собрала со стола крошки в горсть, ссыпала в раковину.
— Егор. Так дальше нельзя.
— Ну а что я сделаю, Ян. Это мать. Не выгоню же я её.
— Я не прошу выгонять. Я прошу — поговори с ней. Снять комнату. Найти вариант. Что угодно. Но не вот это, когда Мила спит поперёк кровати, а её рисунки в стопке на диване.
— Денег нет на комнату. Ты же знаешь.
— У неё были деньги. На целую квартиру.
— Их нет уже, Ян! — Он сказал это громче, чем хотел, и тут же оглянулся на стенку. Понизил голос. — Их нет. Что теперь, попрекать её Грецией?
Я молчала. Я понимала его. Это его мать, она его растила одна, и фраза «ты моя мама, и я тебя не брошу» сидела в нём так глубоко, что он даже не задумывался, кого он при этом бросает.
— Не в деньгах дело, Егор, — сказала я тихо. — А в том, что нас никто не спросил. Ни про квартиру, ни про поездки, ни про то, что она к нам — навсегда. Решили без нас. И теперь это мы должны двигаться. Мила, я. Не она.
— Завтра поговорю, — сказал он.
Я не стала спрашивать, поговорит он завтра или это очередное «потом». Я просто пошла спать, переступая через зайца с оторванным ухом, который валялся у порога нашей спальни.
***
Утром в понедельник я встала раньше всех.
В гостиной было серо и тихо, только ходики тикали. Утренний свет лёг на тарелочки косой полосой — на глазури Греции и Кипра блеснули блики. Красивые, чего уж. Дорогие. Я стояла и смотрела на эту стену, на полукруг из чужих поездок там, где раньше был дом Милы с кривой трубой.
Я сняла одну тарелку. С пальмами. Подержала в руках — тяжёлая, гладкая. Я могла бы её разбить, и мне бы полегчало на одну минуту, а потом стало бы только хуже.
Я не стала.
Я поставила тарелку на диван, рядом со стопкой Милиных рисунков. Достала из стопки тот, с домом и трубой. Нашла кусочек скотча. И повесила рисунок обратно — на пустой гвоздик, между Венецией и Прагой.
За стенкой завозились — Римма Леонидовна просыпалась. Из спальни послышался сонный голос Милы: «Мам?». А в дверях гостиной встал Егор, в трусах и футболке, всклокоченный, и смотрел то на меня, то на детский рисунок посреди дорогих тарелок.
Он ничего не сказал. И я ничего не сказала.
Кривая труба домика смотрела в комнату. Я собрала со стола вчерашние крошки в горсть и пошла ставить чайник.