НЕ родись красивой 2 - 22
Полина села на стул у стены.
— Лёль, я за родителей боюсь.
Лёля перестала улыбаться.
— И за детей тоже. За Ольгу. У нас в госпитале говорят, фронт всё ближе. Кузьма Николаевич сказал… — Она запнулась. — Сказал, что передовая может сама к нам прийти.
Лёля опустила глаза.
— Может.
Полина резко посмотрела на неё.
— Ты знаешь что-то?
— Знаю только то, что все знают. Никольск бомбят. Детей вывозим. Люди бегут.
— Где Петя и Маша?
Лёля долго молчала, будто собиралась с силами.
— Уехали.
— Куда?
— В Пермь. С Ольгой.
Полина вскочила.
— Как уехали? Когда?
— Недавно. Я сама забрала их из Верхнего Лога. Ольгу с Ваней и Марусей тоже. Николая призвали.
— Колю? — Полина побледнела.
— Да.
Лёля кивнула.
Полина медленно опустилась обратно на стул.
— А маманя? Батя?
— Остались.
— Что значит — остались?
— Отказались ехать. Сказали: дом не бросят, корову, сено, дрова. Я пыталась уговорить.
— Лёля, там же опасно! - в голосе Полины вспыхнула резкость.
Лёля подняла на неё усталые глаза.
— Ты думаешь, я не знаю?
Полина осеклась.
Несколько секунд они молчали.
Потом Лёля сказала тише:
— Я не могла силой посадить их в машину. И времени не было. Машина ждала. Дети плакали.
Полина закрыла лицо руками.
— Маманя… Батя…
Лёля встала, подошла к ней, положила ладонь на плечо.
— Они живы, Поль. Они дома. Папаня крепкий.
— А если немцы дойдут?
— Тогда, может, уйдут. Или… — Лёля не договорила.
Полина подняла голову.
— Или останутся в оккупации.
Лёля молчала.
Это слово повисло между ними страшным, чужим, невозможным.
Полина стиснула зубы.
— Я должна к ним ехать.
— Нет.
— Почему нет?
— Потому что ты оттуда никого не вывезешь. А здесь ты нужна.
— Все мне это говорят! — вспыхнула Полина. — Здесь нужна, там нужна, держись, работай, не суетись! А у меня мать с отцом в деревне, немец идёт, Коля на фронте, Кондрата нет, дети неизвестно где…
— Дети в пути в Пермь, — перебила Лёля. — С ними Ольга. И моя мама.
Полина подняла глаза.
— Зоя Семёновна?
— Да. Она поехала с ними.
— А ты?
Лёля улыбнулась одними губами.
— А я здесь. Как видишь.
Полина вдруг увидела, как тяжело Лёле это говорить. У неё у самой дети уехали без неё. Мать уехала. Муж неизвестно где. А она сидит за чужими списками и отвечает за чужих детей.
Полина протянула руку и сжала её пальцы.
— Прости.
— Не за что.
— Я просто…
— Я понимаю.
За дверью кто-то крикнул:
— Ольга Ивановна! Пора ехать!
Лёля закрыла глаза.
— Сейчас!
Потом повернулась к Полине:
— Видишь? У каждого свой фронт.
Полина горько усмехнулась.
— Ты тоже так говоришь.
— Потому что это правда.
— А тебя саму? Не отправят дальше?
Лёля вернулась к столу, села.
— Думаю, отправят. Вместе с пунктом. Детей здесь держать нельзя. Если линия фронта подойдёт ближе, нас перебросят в тыл. Может, частями. Может, всех сразу. Пока распоряжения нет.
— Ты поедешь?
— Если детей повезут — поеду. Как я их оставлю?
— А Кондрат?
Лицо Лёли изменилось сразу. Словно в нём что-то натянулось и стало тонким.
— Не знаю о нём ничего.
— Он не объявлялся?
— Нет.
— Совсем?
— Совсем.
Полина сжала губы.
— Но он жив?
Лёля посмотрела на неё.
— Недавно ходила снова. Спрашивала. Мне сказали: жив.
— И всё?
— И всё.
— Где он?
— Не сказали.
Полина вскочила, прошлась по кабинету.
— Ненавижу это! «Не сказали». «Не положено». «Ждите». Как можно так? Он же муж тебе! Брат мне!
Лёля сидела неподвижно.
— Я сначала тоже злилась. А потом поняла: если сказали «жив», значит, уже дали больше, чем могли.
— Ты веришь?
— Во что?
— Что он вернётся.
Лёля не ответила сразу.
За окном послышался шум машины. В коридоре дети засуетились, кто-то заплакал. Дом культуры снова оживал тревогой.
— Верю, — сказала Лёля наконец. — Иначе нельзя.
Полина посмотрела на неё и вдруг увидела не измученную заведующую эвакопунктом, не вечно бегущую Ольгу Ивановну, а жену. Женщину, которая держится за одну тонкую нитку: «жив».
— Лёля… Я госпиталь не оставлю, — сказала Полина твёрдо. — Даже если будут отправлять. Пока там раненые, я буду там.
Лёля посмотрела на неё внимательно.
— А если Никольск придётся оставлять?
— Тогда с госпиталем.
— На передовую рвёшься?
Полина отвела глаза.
— Рвалась.
— А теперь?
— Кузьма Николаевич сказал, что передовая скоро сама придёт сюда.
Лёля тихо вздохнула.
— Возможно.
— Мне страшно за родителей, — призналась Полина уже без прежней резкости. — За всех страшно. Но когда я в палате, там хоть понятно, что делать. Подай бинт. Принеси воду. Держи руку раненому. Смотри, чтобы не встал. А когда думаю о своих — ничего сделать не могу.
Лёля кивнула.
— Вот потому мы и работаем до падения. Чтобы не сойти с ума от того, чего изменить нельзя.
Полина посмотрела на неё.
— Ты мудрая стала.
Лёля устало рассмеялась.
— Спасибо. Я-то думала, просто страшная.
— И страшная тоже.
— Вот за это люблю тебя больше.
Они обе вдруг засмеялись — тихо, почти беззвучно. Смех вышел короткий, хрупкий, но настоящий. На минуту между ними вернулось что-то довоенное: кухня, дети, Полинины учебники, Лёлины шутки.
Потом за дверью снова позвали:
— Ольга Ивановна!
Лёля поднялась.
— Пойдём. Раз уж пришла — помоги мне десять минут. Потом беги в свой госпиталь.
Полина тоже встала.
— Что делать?
— Будем грузить детей. Потом их на поезд.
- А сами?
- Сами ждем распоряжения. Говорят, дети еще будут. Их тоже нужно спасать. Значит, будем спасать.
**
К концу августа стало понятно: фронт подошёл к Никольску слишком близко.
Это чувствовалось уже не только по сводкам, не только по разговорам. Это было в самом воздухе: окна по вечерам затемняли раньше, люди говорили шепотом, у дверей стояли собранные узлы, как молчаливые свидетели: если скажут — уйдём. По дорогам всё чаще тянулись подводы, грузовики, женщины с детьми, старики, раненые. Казалось, сам город понемногу снимается с места, только ещё не решается признаться себе в этом.
Детский эвакуационный пункт тоже готовили к отправке.
Лёля узнала об этом утром. Ей сказали почти буднично:
— Ольга Ивановна, готовьте детей. Ваш пункт перебрасывают дальше.
— Далеко?
— Не очень. Но от линии фронта дальше. Пока туда.
— А если фронт подойдёт и туда?
Женщина за столом не подняла глаз.
— Тогда будем думать дальше.
Вот так теперь и жили: до следующего «дальше».
Лёля вышла из РОНО и остановилась на крыльце. Солнце било в лицо, августовское, тяжёлое, пыльное. По улице ехала телега, гружённая мешками. На мешках сидела девочка лет семи и прижимала к груди куклу без головы. Девочка смотрела не на дорогу, не на людей, а куда-то внутрь себя, будто уже успела понять: когда всё рушится, нужно держать хоть что-то своё, даже если это кукла без головы.
Лёля закрыла глаза.
«Значит, уезжаем».
Она подумала не о себе.
О детях — тех, что снова нужно будет собирать, считать, сажать в машины, вести к поезду, всех сохранить.
Сейчас нужно было зайти в больницу. К Полине. Хотя бы на несколько минут.
Когда-то здесь были обычные палаты, гражданские больные, неспешные разговоры у сестринского стола. Теперь коридоры стали узкими от носилок, лавок, ящиков с перевязочным материалом, ведер, тазов. Раненые лежали уже не только в палатах — в коридорах, в бывших служебных комнатах, у перевязочной ожидали своей очереди прямо на носилках.
Где-то стонали. Где-то тихо ругался врач.
Санитарка тихим голосом кого-то уговаривала:
- Потерпи, родной. Потерпи ещё чуть-чуть.
Лёля спросила у сестры:
— Полина Миронова здесь?
— Где ж ей быть? — устало ответила сестра. — В перевязочной, наверно. Или в каморке, сегодня всю ночь раненых принимали.
Полина нашлась в маленькой комнате.
Она сидела на краю узкой кровати, в халате, испачканном йодом и чем-то бурым, с закатанными рукавами. Волосы были убраны кое-как, лицо осунулось, но глаза горели — усталые, упрямые, живые.
Рядом на второй кровати лежала Катя, та самая девчонка из строительного техникума.
— Полька, — тихо позвала Лёля.
Полина сразу подняла голову.
— Лёля?
Она вскочила.
— Что случилось? Дети? Кондрат?
— Нет. Я… зашла сказать. Нас отправляют.
Полина замерла.
— Куда?
— Дальше в тыл. Эвакопункт. Детей нельзя держать здесь.
Катя убрала руку с лица и села.
— Значит, всё-таки близко.
Лёля посмотрела на неё.
— Близко.
Катя криво усмехнулась:
— А нам всё говорят: без паники.
— Паника никого не спасает, — сказала Полина резко.
Продолжение.