Представьте себе: молодой художник, стипендиат в Риме, решает написать картину о вскрытии тела. Не героическую битву, не библейский сюжет, не портрет знатной особы — а медицинскую процедуру. В 1890 году это было настолько смелым шагом, что даже сам автор сомневался, поймут ли его замысел. Я много лет изучаю искусство того периода, и каждый раз, возвращаясь к этой истории, поражаюсь дерзости испанского живописца Энрике Симоне.
Письмо отцу и рождение скандала
20 января 1890 года Симоне написал домой в Испанию: «Я работаю над эскизами к итоговому произведению первого года стажировки. Выбрал современную тему — вскрытие. Знаю, отец, ты удивишься моему выбору. Но угодить жюри почти невозможно, вот я и решил проверить, сумею ли задеть их за живое таким сюжетом».
Меня всегда восхищала эта прямота. Молодой человек не стал маскировать свои намерения красивыми словами, не придумывал высокопарных оправданий. Он честно признался: хочу посмотреть, как отреагируют судьи на то, что выходит за рамки привычного. И это работало. Через три месяца — к концу апреля — картина была готова. Симоне даже ходил в больницу делать зарисовки с натуры, причём натурой служил уже умерший человек.
Реакция: от восторга до отвращения
Когда полотно представили публике в июне того же года в галереях Академии Сан-Фернандо, критики разделились на два лагеря. Большинство назвали работу выдающейся среди всех студенческих произведений. Молодые искусствоведы были в восторге — наконец-то кто-то отказался от исторических костюмов и сказочных декораций, обратившись к настоящему, пусть и неприглядному.
Но нашёлся и противник — Сеферино Араухо. Он назвал сюжет «отталкивающим», вызывающим лишь отвращение, хотя признал мастерство исполнения мужской фигуры. Критик даже упрекнул Симоне в «недостатке мужественности». На это молодой коллега Антонио Кановас ответил, что художник как раз демонстрирует ту мужественность, которая свойственна современной школе живописи.
Я понимаю обе стороны спора. С одной стороны, зритель привык к идеализированным образам, к героям и святым. А тут — операционный стол, мёртвое тело, врач с инструментами. Неуютно, правда? С другой стороны, разве жизнь состоит только из красивых моментов? Разве смерть и медицина не часть нашего существования?
Скрытая поэзия мрачного
Самое интересное замечание высказал критик Луис Альфонсо. Он сказал: «Кто считает эту картину просто реалистичной — ошибается. В ней есть поэзия. Мрачная, болезненная, в духе Эдгара Аллана По, но всё же поэзия». И это наблюдение открывает новый слой смысла.
Посмотрите на позу врача на полотне. Он не просто исследует тело с клиническим интересом. В его фигуре читается созерцательность, почти философское размышление. Это уже не медицинский осмотр — это момент столкновения с тайной бытия. Альфонсо связал работу Симоне с европейскими образцами — картинами Габриэля фон Макса «Анатом» и Анри Жерве «Жюль-Эмиль Пеан и его класс». В этих произведениях тоже звучит тема власти знания над тайнами тела.
Но есть один важный нюанс, который я заметил, изучая живопись того времени. На всех этих полотнах мужчины изучают женские тела. Врач-мужчина, труп женщины. На картине Симоне вскрывают именно женское сердце — символ чувств, эмоций, той самой «загадочной женской души». Это высшая форма господства над женским началом, характерная для науки XIX века. Мужчина познаёт, женщина — объект познания.
Название, которого не было
Самое распространённое название этой работы — «А сердце у неё было» — на самом деле ошибочное. Художник так картину не называл. Но это обозначение прижилось именно потому, что усиливало патриархальный подтекст: посмотрите, мол, даже у этой женщины оказалось сердце, кто бы мог подумать!
Вокруг картины возникла масса домыслов. Кем была покойная? При каких обстоятельствах умерла? Как выглядела при жизни? Красива ли? Люди придумывали истории, строили догадки, словно перед ними не произведение искусства, а криминальная хроника.
Жизнь после жизни
Эта работа обрела вторую жизнь в массовой культуре благодаря многочисленным репродукциям. Её копировали, тиражировали, переосмысливали. В 1988 году американская художница Барбара Крюгер создала произведение «No Radio», вдохновлённое картиной Симоне. Так полотно, написанное молодым испанцем в конце XIX века, заговорило с современными зрителями через сто лет.
Я часто думаю: а прав ли был Араухо, назвавший сюжет отталкивающим? Или прав Альфонсо, увидевший в нём поэзию? По-моему, правы оба. Искусство не обязано быть приятным. Оно должно заставлять думать, чувствовать, спорить. Симоне добился именно этого. Его картина не оставила равнодушным никого — ни современников, ни потомков. А значит, молодой стипендиат всё-таки угодил жюри. Пусть не всем членам, пусть не сразу, но его имя запомнили. И спустя полтора столетия мы продолжаем обсуждать его дерзкий выбор.