О каждом стихотворении про войну на Украине, от которого я плакал, я обязательно писал. Из соображений эстетических, то есть, очень строго говоря, поступал безнравственно. Но не смущался, помня фундаментальное высказывание моего бога в эстетике, Выготского:
«…искусство находится в очень сложных отношениях с моралью, и есть все вероятия думать, что оно скорее и чаще вступает с ней в противоречие, чем идет с ней в ногу» (http://www.modernlib.ru/books/vigotskiy_vigodskiy_lev_semenovich/psihologiya_iskusstva/read_38/).
Есть подсознательная реакция, по Выготскому, катарсис, включающая в себя в качестве сознательного элемента слёзы. И безумно трудно почему-то бывает найти те осознаваемые и не спрятанные автором противоречия, которые в душе восприемника сталкиваясь, рождают этот больше подсознательный, чем осознаваемый катарсис. Чудо какое-то. И то, что в конце концов озаряет, что есть катарсис, и то, что перед этим озаряет найти порождающие катарсис противоречия.
Сам факт двойного чуда оправдывает упомянутую безнравственность.
Но так бывает только с неприкладным искусством, когда ни сознанию автора не дано ЧТО-ТО, сознанию не данное, что составляет его вдохновение, ни когда сознанию восприемника, пережившего катарсис, не дано его содержание.
А есть ещё прикладное искусство – оформление замысла сознания. Если автор талант, без подсознания и с прикладным искусством не обходится. Подсознание обеспечивает многое множество деталей, выражающих тот замысел сознания.
Но.
Если с неприкладным искусством имеешь дело с чудесами недопонятности/потом-понятности, упомянутыми, то с прикладным искусством никакой недопонятности нет. Сила этого прикладного – в усилении воздействия. Заплакать можно.
Только будешь понимать, почему плачешь. В отличие от неприкладного, когда плачешь, а почему, не понимаешь.
И. Прикладного всегда и везде во много раз больше бывает, чем неприкладного.
А ещё такое острое разграничение возможно только в одном случае: если освоил для толкования «Психологию искусства» Выготского.
Этот один раз за последние 61 год случился только – страшно написать – со мной. Все остальные молчаливо применение этой книги бойкотируют. Полное применение. Неполное я нашёл пару раз.
Представляете, какое во мне горит зло на науку от искусстве?
Я впал в крайность. Стал называть прикладное искусство второсортным, а неприкладное – первосортным. Стал нападать на произведения прикладного искусства.
А про рассказ Сергея Гоголя «Мать и сын» (2026) решил вообще не писать, хоть и лил слёзы, его читая. Это ж понятные слёзы: гады несусветные – нацисты украинские. Вырвать язык у военнопленного Степана…
Что из того, что талант Сергея Гоголя, его подсознание, заставило того придумать такую драматическую коллизию: мать от обстрела укронацистам гражданских ослепла, а Степана обменяли, но он без языка. Он боится, что она умрёт, как только о его немоте узнает. И попросил однополчанина (печатая буквы на смартфоне), едущего в отпуск, задержаться у него, у Степана, дома, и как-то самортизировать его, Степана, появление в родном доме. И вот мать сына сперва чует, а потом и догадывается, что он дома. Подсознание ж ТАК расцветило коллизию. Мало, что подсознание включилось в ответ на замысел сознания. Но оно ж включилось. – Талант есть!
Но что из того. Произведение-то – второго сорта. Нечего мне о нём писать. Тем более, что я привык второсортные хаять. А тут – СВО. Ну, каким бессовестным надо быть, чтоб такое хаять?
И я решил молчать лучше.
А потом случилось…
Я вспомнил, эпизод в каком-то, тоже прикладном, произведении Акунина, как попавший в плен самурай, связанный, чтоб покончить с собой, откусил себе язык и умер от потери крови.
То есть, если Акунин сфантазировал реальное, то Степан, должен был умереть, а не быть обмененным.
Тогда я спросил Алису: «были ли на СВО случаи отрезания языка у пленного». В ответ получил невнятицу. Тогда я спросил у ИИ Гугла. Тот ответил:
«Официально задокументированных и подтвержденных международными организациями случаев отрезания языка у военнопленных в ходе СВО нет».
И я подумал: а не честнее ли будет, если я Сергея Гоголя всё же отругаю за прикладной характер его искусства, да, искусства – вымысла. Оно есть такое наряду с искусством слова. И вполне имеет право на жизнь. Но вымысел в произведении реалистическом должен сохраняться в рамках реалистичных, а не глупых. С. Гоголь сослужил плохую службу русской литературе, не включив сознание в нужный момент, чем сделал своё произведение глупо тенденциозным. Опозорил и тех, кто не заметил его прокола и опубликовал.
Понять всех можно: нацизм это ужас. Но понять не значит простить.
Что такое простой реализм? Это прикладное искусство, усиливающее внимание в том числе к плохому. Достаточно было С. Гоголю написать не «отрезали язык», а, скажем, «лишили языка», и всё было б в порядке.
Я спрашиваю сперва так: «мыслима ль пытка, лишающая возможности говорить». Получаю ответ: «Да». И ловлю дополнительным вопросом: «А разве отсечение языка не приводит к смерти от кровопотери?». – И мне отвечают:
«Палачи и инквизиторы прекрасно знали, как не дать жертве умереть раньше времен. Прижигание (каутеризация): рану немедленно прижигали раскаленным железом или заливали кипящим маслом. Это мгновенно коагулировало (сворачивало) белки и запечатывало поврежденные язычные артерии».
Почему оказался возможным пролёт С. Гоголя? – Из-за тенденции подстраиваться под людей с плохим эстетическим вкусом. Таким важно уяснить себе ЧТО выражено ЧЕМ. Нечеловечество нацистов – отрезанием языка у пленного.
Но. У меня тогда другое подозрение. И я спрашиваю: «Нет ли тенденции у воюющих на Украине покалеченных пытками пленных не менять, чтоб не вызывать у противной стороны жалоб на военное преступление?»
Мне отвечают:
«Да, такая тенденция существует и подтверждается международными организациями, правозащитниками и свидетельствами очевидцев.
Если у конкретного бойца травмы носят необратимый или очевидный характер (например, следы калечащих операций, глубокие некрозы, явная ампутация в немедицинских условиях), его стараются изолировать от списков верификации. Вместо него на обмен отправляют тех, чьи травмы можно списать на последствия обычных боевых действий (осколочные ранения, контузии)».
То есть идея с лишением языка была в принципе плохой, если не рассчитывать на то дурное: свои схавают.
А не есть ли в Россия опасность погружения в атмосферу дурости, раз возможным оказалась публикация рассказа С. Гоголя?
Или это – конкретное проявление ждунов? Ухудшанских?
Или просто глупых?
4 июня 2026 г.
