Пётр I реформировал всё — армию, флот, календарь, одежду. Смерть он тоже реформировал. После его указов умирать по-старому стало неприличным, а хоронить по-европейски — обязательным для тех, кто хотел считаться цивилизованным человеком.
До Петра русские похороны были примерно одинаковыми для всех сословий — разница только в масштабе. Боярина хоронили богаче крестьянина, но по той же схеме: церковь, отпевание, погост при приходе. Европейского церемониала с его строгими правилами траура, процессиями и геральдикой в России не существовало.
Пётр это изменил — как всегда, резко и без особых объяснений.
Похороны как государственный ритуал
Главным образцом для Петра были похороны европейских монархов и полководцев — пышные, многочасовые, с точно выверенным порядком процессии. Каждый участник знал своё место; символика была читаема для любого образованного человека.
В России такой традиции не было, и Пётр её насаждал буквально на ходу. Похороны Лефорта в 1699 году стали первым опытом европейского государственного погребения на русской земле. Пётр лично шёл за гробом, войска отдавали воинские почести, оркестр играл траурные марши. Москва смотрела с изумлением.
Потом была смерть самого Петра в 1725 году — и тут уже развернулись по-настоящему. Тело императора выставили в Зимнем дворце на сорок дней. Специально построенный катафалк с балдахином, сотни свечей, военный почётный караул, непрерывная смена придворных у гроба. Процессия до Петропавловской крепости шла несколько часов. Европейские дворы прислали соболезнования — Россия стала частью большой игры, в том числе посмертной.
Что полагалось соблюдать
Аристократический траур XVIII века — это целая система правил, нарушение которых считалось дурным тоном или прямым неуважением к умершему.
Прежде всего — траурное платье. Вдовы носили чёрное от года до двух лет, потом переходили к «полутрауру» — серому, лиловому, белому с чёрным. Мужчины обходились чёрной повязкой на рукаве или шляпе, но высший свет ожидал полного траурного костюма на похоронах и в течение нескольких месяцев после.
Траурные объявления рассылались лично — специальные карточки с сообщением о смерти, чёрной рамкой и текстом, выдержанным в определённом тоне. Получить такую карточку означало, что тебя считают достаточно близким, чтобы известить.
Дом покойного закрывал зеркала и останавливал часы — этот обычай пришёл с Запада и прижился накрепко. Зеркало, по суеверию, могло захватить душу умершего; остановленные часы — символ того, что время в доме замерло.
На дверях вывешивали траурный крестовый щит с гербом семьи — для тех, у кого герб был. Это был и знак скорби, и демонстрация статуса одновременно.
Катафалк, факелы и порядок процессии
Похоронная процессия знатного человека строилась по строгой иерархии. Впереди шли слуги с факелами — их количество указывало на ранг. Потом духовенство, потом гроб на специальном катафалке, запряжённом лошадьми в чёрных попонах. За гробом — вдова или ближайший родственник, потом остальные по убыванию близости и чина.
Катафалк для состоятельных семей был произведением искусства: резные деревянные панели, бархатные драпировки, серебряные украшения. Его брали в аренду у специальных контор или заказывали отдельно. В Петербурге к середине XVIII века сложился настоящий рынок похоронных услуг для знати — с прейскурантами и конкурентами.
Военные хоронили своих с воинскими почестями: гроб накрывали мундиром и шпагой, офицеры несли на подушечках ордена и медали покойного. Залп над могилой завершал церемонию — этот обычай дожил до наших дней почти без изменений.
Место погребения как последний аргумент
Для аристократии XVIII века место захоронения было не просто вопросом логистики — это было высказывание о семье, роде, положении в обществе.
Быть похороненным в Александро-Невской лавре значило принадлежать к высшему кругу. Лавра стала петербургским аналогом Вестминстерского аббатства — местом, где лежали фельдмаршалы, министры, придворные. Некрополь Лазаревской церкви заполнялся с 1720-х; к концу века это было уже настоящее собрание эпитафий на русском, французском и латыни.
Провинциальная знать хоронила своих в родовых имениях — при церкви, которую семья содержала поколениями. Лечь рядом с прадедом в поместье было знаком укоренённости, принадлежности земле. Петербургская мода на парадные некрополи добралась до провинции с опозданием на полвека, а до некоторых углов — и вовсе не добралась.
Что думали об этом сами участники
Мемуары и письма XVIII века дают неожиданный ракурс: современники воспринимали весь этот церемониал с некоторой двойственностью. С одной стороны — обязательно, правильно, так принято. С другой — бывало, что прямо писали о тягостности долгих церемоний, о расходах, которые семья не могла себе позволить, но была вынуждена понести.
Пышные похороны разоряли небогатых дворян так же верно, как пышные свадьбы. Но отказаться было невозможно: скромные похороны читались как бедность или неуважение к памяти умершего. Ловушка, из которой не было выхода.
Эта ловушка, впрочем, не нова и не стара — она существует и сейчас. Только декорации другие.
Кузнецова М. С.,
редактор канала архитектурной мастерской памяти «Данила-Мастер»