Православное кладбище за церковной оградой — место упокоения для своих. Но всегда существовали те, кому в этот круг входить было нельзя. Их хоронили отдельно, без молитв, иногда без гроба — и боялись куда больше, чем живых.
Когда в деревне кто-то умирал обычной смертью — от старости, болезни, на войне — всё шло своим чередом. Обмыли, обрядили, позвали батюшку, отпели, снесли на погост. Горе, но порядок.
Совсем другое дело, если смерть была не такой. Неправильной. Тогда деревня замирала в тревоге, потому что такой покойник не уходил — он оставался.
Кто попадал в категорию «заложных»
Термин «заложные покойники» ввёл этнограф Дмитрий Зеленин в начале XX века, но само явление уходит корнями глубоко в дохристианскую древность. Заложными называли тех, кто умер не своей смертью или не в своё время.
Самоубийцы — первые в этом списке. Церковь не отпевала их и запрещала хоронить на освящённой земле вплоть до XIX века, а в строгом понимании — и дольше. За оградой, без креста, иногда на перекрёстке дорог.
Утопленники и удавленники — тоже. Независимо от того, сами ли они ушли или несчастный случай: вода и верёвка считались смертью от нечистой силы, а значит, покойник был «меченым».
Люди, умершие от пьянства, — особая категория. Пропить душу в буквальном смысле. Спившийся мужик, найденный в канаве, мог лишиться церковных похорон запросто.
Некрещёные младенцы. Дети, умершие до крещения, оказывались в страшной ситуации: они не успели стать членами христианской общины, а значит, не могли лечь рядом с теми, кто был. Их хоронили тихо, без огласки, часто прямо на краю огорода или под порогом дома. Материнское горе не имело даже официального пространства для траура.
Колдуны и ведьмы — по умолчанию. Человека с репутацией знахаря или знахарки ждала отдельная могила вне зависимости от обстоятельств смерти. Логика простая: при жизни якшался с нечистым, значит, и после смерти опасен.
Иноверцы и чужаки, умершие вдали от своей общины, тоже нередко оказывались за оградой. Не из жестокости — из системы: православное кладбище было пространством своих, и чужой там был неуместен.
Почему их боялись
За страхом перед заложными стоит очень конкретная тревога: такой человек не ушёл. Его срок не истёк, смерть пришла раньше положенного, а значит, он бродит между мирами и ищет, чем заполнить оставшееся время.
Народная вера приписывала заложным способность насылать засуху, падёж скота, болезни. Особенно боялись засухи — и в неурожайный год деревня вполне могла вспомнить, что год назад похоронили утопленника, выкопать его и перезахоронить по всем правилам, а то и вовсе утопить снова — «вернуть воде».
Это не метафора и не страшная сказка. Случаи осквернения могил заложных зафиксированы этнографами вплоть до начала XX века в разных губерниях.
Как хоронили тех, кого боялись
Способы захоронения заложных образуют целую систему защитных мер.
Тело клали лицом вниз — чтобы, если встанет, пошёл не наверх, а глубже в землю. Иногда подрезали сухожилия на ногах. В могилу бросали осиновые колья или втыкали осину над местом захоронения — осина считалась деревом, враждебным нечисти (по одной из версий, именно на ней повесился Иуда).
На грудь клали тяжёлый камень. Рот и глаза набивали землёй или маком — чтобы не видел дороги назад и не мог позвать. Руки и ноги связывали.
Перекрёсток дорог как место захоронения — не случайность. Перекрёсток сбивает с пути: мертвец не сможет найти обратную дорогу домой, потому что дорог много, а нужная — неизвестна.
Всё это было не жестокостью по отношению к покойному, а защитой живых. Ритуал строился на той же логике, что замок на двери: не из ненависти, а из предосторожности.
Как менялось отношение церкви
Православная церковь веками ужесточала, а потом смягчала свою позицию по этому вопросу.
В раннее Средневековье граница была жёсткой: самоубийца — вне церковного общения, точка. Но пастырская практика вносила поправки. Что делать с человеком, который бросился в реку в помрачении ума? Тот же Синод XVIII века специально оговаривал: если доказана болезнь — можно отпеть. Если в здравом уме — нельзя.
К XIX веку в образованном обществе отношение к самоубийству стало меняться — медицина говорила о болезнях, литература сочувствовала. Церковь двигалась медленнее, но двигалась.
Сегодня Русская православная церковь в исключительных случаях допускает отпевание самоубийц — если есть свидетельства о психическом расстройстве. Жёсткая черта между «нашими» и «не нашими» мертвецами постепенно стирается.
Страх перед заложными ушёл вместе с деревенским миром, который их породил. Но кое-что осталось — в привычке ставить крест на перекрёстке там, где кто-то погиб в аварии, в цветах на асфальте, в неловкости, с которой мы говорим о тех, кто ушёл по своей воле. Тревога не исчезла. Просто сменила форму.
Кузнецова М. С.,
редактор канала архитектурной мастерской памяти «Данила-Мастер»