— Батюшка, каким вы были ребенком, подростком, юношей?
— Когда современники описывают каких-то великих людей, с которыми они сталкивались в жизни, то передают свое непосредственное впечатление от встреч с этим человеком. И это наверняка сильно отличается от того, как человек воспринимает сам себя. Сейчас я слушаю биографию Владимира Маяковского — она очень насыщенная, в ней приводится много воспоминаний людей, которые видели его в разные периоды жизни: как он вел себя дома с мамой, с сестрами, каким он был вообще. Эти воспоминания, с одной стороны, очень субъективны, а с другой — создают собирательный образ человека, хотя бы внешне. А когда мы сами о себе начинаем говорить, то склонны многое приукрашивать, преувеличивать, может быть, что-то важное упускать, а на чем-то второстепенном, наоборот, слишком заострять внимание. Поэтому трудно вот так о себе сказать.
У каждого человека есть какие-то изначальные задатки и склонности. Они сохраняются в нем всю жизнь. Они уже встроены в человека, их не «воспитывают». А какие-то внешние формы — да, меняются, но это несущественно.
Я как-то всегда делал то, что чувствовал. Мне никогда не хотелось делать чего-то сильно плохого. С детского сада, насколько себя помню, был созерцателем. Меня всё увлекало. До определенного возраста практически не читал книги — только то, что было по школьной программе, но давалось это с огромным трудом, и половину я просто не понимал. Очень любил смотреть телевизор. Мне нравились советские фильмы. Думаю, во многом меня воспитал именно советский кинематограф. Какие-то фундаментальные вещи я почерпнул именно из фильмов: что такое хорошо, что такое плохо, что значит быть честным, а что значит быть пошляком. Потом это очень помогло. Многие люди берут это из книг, а я лет до пятнадцати мало читал.
Так вот, я хочу сказать, что каким был тогда, таким и остался. Не вижу каких-то больших изменений. Разве что сил было больше, да и желания, интереса — тоже. Сейчас всего этого поубавилось.
Меня никогда не тянуло искать приключения. Зато рисовал я с самого детства. В художественную школу пошел в пятом-шестом классе, может, и раньше.
У меня есть брат-близнец. Мама часто отправляла нас гулять на улицу, а мы стояли в подъезде и не выходили. Потом возвращались и говорили, что уже нагулялись. Мне было очень хорошо дома — и с братом, и одному. На улицу выходить не хотелось.
С братом у нас было какое-то единение, единодушие: только подумаешь о чем-то — а он уже это вслух произносит.
В семье всё было гармонично, тихо, спокойно. В доме царила любовь, поэтому мне так нравилось дома — достаточно было что-то мастерить, даже самое примитивное. Однажды сделал полочку — мне было интересно, мог часами этим заниматься, нравился сам процесс: получится или нет. И совсем не тянуло куда-то идти, с кем-то разговаривать.
Рисовать мне тоже нравилось именно потому, что это такой процесс, в котором участвуют ты и твой внутренний мир. Эти качества очень нужны человеку, который занимается искусством, когда нужно часами сидеть и рисовать.
Помню, в художественной школе с нами учились дети, которые попали туда не по доброй воле, а по желанию родителей — те, наверное, хотели их «окультурить». Смотрел на этих ребят и удивлялся: зачем они так мучаются? Пропускают занятия, обманывают, приходят через раз, рисуют без всякого интереса. Думал тогда: «Какие же они несчастные!» Родители вроде бы направляют их к хорошему, но это не очень-то помогает.
Довольно рано почувствовал, что внешний мир меня отталкивает, не очень-то готов принять таким, какой я есть. Это огромный талант и ресурс — быть непринятым. На этом можно «встать», выстроить свою судьбу, самого себя. Это сразу вырывает человека из множества ненужных вещей, которые только отнимают силы.