Глава 18
Договор с Львом Борисовичем подписали в маленькой кофейне на окраине — ни офиса, ни секретарей, ни пафосных презентаций. Только два человека за шатким столиком, две чашки чёрного кофе и пухлая папка с документами, которая пахла типографской краской и новой надеждой.
— Знаешь, Илья, — сказал Лев Борисович, пододвигая бумаги, — когда твоя невеста закатила тот спектакль у алтаря, я думал, что ты конченый человек. А теперь смотрю на тебя и вижу — впервые за много лет ты настоящий.
— Я тоже так думал, — ответил Илья, ставя подпись на последней странице. — Думал, что конченый. А оказалось — только начался.
Он вышел из кофейни, и апрельский воздух, пахнущий мокрым асфальтом и тополиными почками, ударил в лицо почти как откровение. Мир не рухнул. Мир продолжался.
Строительная площадка нового посёлка располагалась в двадцати километрах от города, на бывшем колхозном поле, где ещё прошлой осенью колосилась пшеница. Теперь здесь рычали экскаваторы, гудели самосвалы и суетились люди в оранжевых касках. Весна в этом году выдалась ранняя и дружная: земля оттаяла быстро, пахла прелой листвой и сырой глиной. По краям участка, у берёзовой рощи, уже пробивалась первая трава — яркая, изумрудная, почти неестественная на фоне серого неба.
Илья стоял у края котлована и смотрел, как рабочие заливают фундамент. Теперь он был не в костюме, а в простой рабочей куртке с логотипом собственной компании — новой, только что зарегистрированной. «Gromov Real Building. Честные дома». Никакой «Gromov Development Group», никаких стеклянных башен. Просто фамилия, слово «честные» и бетон, который месили его собственные руки.
Он вспомнил, как впервые пришёл на стройку простым рабочим. Его поставили таскать мешки с цементом, и к вечеру первого дня он не чувствовал спины. Бригадир, пожилой мужик с прокуренным голосом, посмотрел на его руки — тогда ещё холёные, без единого шрама — и хмыкнул:
— Барин, что ли?
— Бывший, — ответил Илья.
— Ну, бывших здесь нет, — сказал бригадир. — Здесь все настоящие. Или становятся, или уходят.
Илья остался. Через неделю его руки покрылись первыми мозолями. Через две — он научился различать марки бетона по цвету, а настроение прораба — по тому, как тот курит. Через месяц — подрался, защищая своё прошлое и свою женщину. А теперь стоял над котлованом, и те же рабочие, что недавно называли его «барином», подходили к нему за указаниями.
— Илья Андреич, — окликнул его бригадир. — Фундамент под первый дом готов. Заливку начинаем в три.
— Хорошо, — ответил Илья. — Я буду.
Он спустился в котлован. Земля под ногами была вязкой, чавкала, засасывала ботинки. Пахло мокрым бетоном и ржавым железом. Он взял лопату, не парадную, а рабочую, с черенком, отполированным чужими ладонями, и начал ровнять раствор. Солнце, пробившееся сквозь облака, осветило котлован, и на секунду Илье показалось, что он делает что-то гораздо более важное, чем просто строит дом.
Он строил себя.
Женя в это время стояла посреди своей студии и смотрела на базилик. Тот вымахал уже сантиметров на пятнадцать, раскинул в стороны сочные зелёные листья и, кажется, собирался зацвести — на верхушке появились крошечные белёсые бутоны. Рядом с ним из того же горшка тянулись вверх два стебля ромашек — тонкие, но упрямые, с первыми, ещё сжатыми бутонами. Бархатцы пока не взошли, но Женя знала: они просто ждут своего часа.
— Ты счастливее меня, — сказала она базилику.
Базилик не ответил, но качнул листьями от сквозняка, и это сошло за согласие.
В дверь постучали условным стуком — три быстрых, два медленных. Так стучал только один человек на свете. Женя усмехнулась и пошла открывать.
На пороге стояла Алиса.
Она выглядела иначе, чем в прошлый раз. Не загнанной, не отчаявшейся, не пьяной от одиночества. На ней были светлые джинсы, простая белая футболка, волосы собраны в высокий хвост, на лице — минимум косметики и максимум спокойствия. За спиной висел небольшой рюкзак, в руках — букет пионов, тех самых, из-за оттенка которых она когда-то устроила скандал.
— Привет, — сказала Алиса. — Я не вовремя?
— Ты всегда вовремя, — ответила Женя, пропуская её внутрь. — Проходи. Кофе?
— Лучше чай. Травяной. Если есть с чабрецом.
Женя кивнула и пошла ставить чайник. Алиса оглядела студию — стеллажи с горшками, белые стены, ромашки на столе. Увидела базилик на подоконнике и улыбнулась.
— Это тот самый? Про который Илья рассказывал?
— Тот самый. — Женя разливала кипяток по кружкам. — Он говорит всем, что выращивает базилик. Представляешь? Бывший миллионер хвастается базиликом.
— Я слышала, он теперь не бывший. — Алиса села за стол. — Говорят, Лев Борисович дал ему контракт.
— Дал. Посёлок для молодых семей. Дома небольшой этажности, экологичные материалы, детские площадки. Всё по-честному.
— Это он сам придумал?
— Сам. Я только посоветовала держать базилик на столе во время совещаний.
Алиса рассмеялась — и смех её, переливчатый, хрустальный, был тем самым смехом, который когда-то пленил Илью в ресторане. Но теперь он звучал иначе. Не капризно, не требовательно, а легко, свободно.
— Я пришла попрощаться, — сказала она, отсмеявшись. — Уезжаю.
— Далеко?
— В Ниццу. К тому самому инструктору по теннису. — Она усмехнулась. — Помнишь, я сбежала к нему, чтобы забыть Илью? Не вышло. Но теперь я хочу попробовать снова. Только на этот раз — не чтобы забыть, а чтобы начать.
— Он хороший человек?
— Не знаю. — Алиса пожала плечами. — Но он хотя бы не покупает меня за деньги. И не заключает контрактов на чувства. Уже прогресс.
Они выпили чаю. Разговор тёк легко, без напряжения — о погоде, о цветах, о том, что пионы в этом году поздно распускаются. О прошлом не говорили. Прошлое осталось в том банкетном зале, среди опрокинутых бокалов и увядших лилий.
Уже у двери Алиса обернулась.
— Знаешь, я долго тебя ненавидела, — сказала она. — За то, что ты заняла моё место. За то, что Илья полюбил тебя, а не меня. А потом поняла: он никогда не любил меня. Он пытался купить меня, потому что это единственное, что он умел. А с тобой он научился другому.
— Я тоже долго ненавидела тебя, — призналась Женя. — За то, что ты была красивой, богатой и уверенной в себе. А потом поняла, что это всё — фасад. Ты такая же, как я. Просто хотела, чтобы тебя любили.
— И что теперь?
— Теперь, кажется, у нас обеих это получается.
Алиса обняла её — быстро, почти смущённо, — и вышла. Дверь закрылась. В студии снова стало тихо.
Женя подошла к подоконнику и дотронулась до листка базилика. Тот был прохладным, гладким, пахнул пряно и немного терпко.
— Расти, — сказала она ему. — У нас ещё много дел.
Вечером, когда солнце уже клонилось к закату и студия наполнилась тёплым, оранжевым светом, Илья пришёл с работы — уставший, пропахший бетоном, но счастливый. В руках, как всегда, рюкзак. На лбу — новая царапина (упал с лесов, но решил не рассказывать).
Он сел на свой привычный стул у подоконника, замер перед горшком.
— Бутоны, — сказал он. — У базилика. И у ромашек.
— Я видела.
— Значит, скоро зацветут.
— Скоро.
Он помолчал. Потом повернулся к ней.
— Я сегодня сделал кое-что важное.
— Что именно?
— Позвонил матери. Не своей, — добавил он поспешно, увидев её взгляд. — Твоей.
Женя замерла.
— Зачем?
— Я хотел спросить у неё разрешения.
— На что?
— На всё. — Он встал, подошёл к ней. — Я знаю, что ты не хочешь торопиться. Я знаю, что базилик ещё не зацвёл. Я знаю, что прошло всего ничего. Но я подумал... может, хватит уже ждать?
— И что сказала мама?
— Она сказала: «Если ты её обидишь, я тебя прокляну». Но потом добавила: «Я тебе верю».
Женя стояла, глядя на него, и чувствовала, как внутри что-то сдвигается — то последнее, что держало её в обороне. Ледник, который таял с того самого дня в лифте, наконец рухнул в океан.
— Базилик ещё не зацвёл, — прошептала она, но в голосе не было уверенности.
— Зацветёт, — сказал он. — А если нет, посадим новый.
Он взял её за руки — те самые руки с микрошрамами от шипов, с въевшейся землёй, с обломанными ногтями. И надел на палец кольцо. То самое, которое она сняла у алтаря.
— Я хранил его, — сказал он тихо. — Всё это время. В рюкзаке. Думал, вдруг пригодится.
Кольцо село идеально. Как влитое.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ
Рекомендую