Глава 16
Месяц спустя апрельское солнце заливало маленькую студию на первом этаже старого дома в тихом переулке. Здесь больше не пахло лилиями, нафталином и чужими надеждами. Здесь пахло влажной землёй, свежей зеленью и чем-то едва уловимым — то ли мятой, то ли мелиссой, то ли просто весной, пробравшейся сквозь открытую форточку. Студия была крошечной — всего одна комната с высокими окнами и кирпичной стеной, которую Женя выкрасила в белый цвет. Вдоль стен стояли стеллажи с горшками: герань, фиалки, суккуленты, пара орхидей для красоты, — а в центре, на большом деревянном столе, были разложены инструменты: флористическая губка, ножи, мотки джутовой верёвки, секаторы.
Женя стояла у стола и собирала букет. Не свадебный — простой, из полевых ромашек и синих васильков, перевязанных бечёвкой. Её пальцы, всё ещё покрытые микрошрамами от шипов, двигались с прежней, отточенной ловкостью, но теперь в них появилось что-то новое — неторопливость. Раньше она работала на скорость, на поток, на бесконечную вереницу чужих свадеб. Теперь она работала на себя.
Месяц назад, после того самого «нет» у алтаря, она уволилась из «Белой розы». Ушла тихо, без скандала, просто забрала свои инструменты и старую кружку с отбитой ручкой. Деньги Ильи она не взяла — ни те, что были обещаны по контракту, ни неустойку. «Я не выполнила условия», — сказала она ему коротко в телефонном разговоре, который состоялся через два дня после сорванной свадьбы. Он пытался спорить, но она повесила трубку.
Операцию для матери она оплатила сама. Оказалось, что когда ты больше не врёшь, когда снимаешь с плеч груз чужой лжи, жизнь начинает помогать. Бывшая клиентка, пожилая дама с обширными связями, узнала о её увольнении и предложила кредит под смешной процент. Другая знакомая нашла хирурга, который согласился сделать операцию за полцены — «по старой дружбе». Третья просто пришла и принесла конверт. «Цветы, которые вы собирали для моей дочери, были единственным прекрасным на той дурацкой свадьбе, — сказала она. — Это вам. Не возвращайте».
Марину прооперировали на прошлой неделе. Операция прошла успешно, и врач сказал, что теперь — «только реабилитация, терпение, и будет жить». Когда Женя услышала это «будет жить», она впервые за много лет заплакала при посторонних. Врач сделал вид, что не заметил.
Студия открылась три дня назад. На вывеске значилось: «Flora Vera» — честная флористика. Никаких лилий, если вы сами не попросите. Никаких готовых букетов — только на заказ, только то, что подходит конкретному человеку. Сегодня утром она провела свой первый мастер-класс: «Как вырастить цветок из семечки». Пришли пять человек — три женщины, один мужчина и девочка-подросток. Женя рассказывала им о земле, о поливе, о свете, о том, что цветы — живые, и они чувствуют всё: тепло, холод, ложь, любовь. Она сама не заметила, как перешла на метафоры. Но слушатели кивали, и никто не смеялся.
Теперь, когда мастер-класс закончился и последние посетители ушли, Женя осталась одна. Она стояла у стола, вертела в пальцах ромашку и думала об Илье.
Она не видела его месяц. Знала, что он жив, из новостей: бизнес-империя Громова развалилась за две недели. Инвесторы подали иски. Партнёры отвернулись. Элеонора Павловна дала интервью, в котором рассказала всё — и про фиктивную свадьбу, и про Алису, и про старые грехи Алексея Громова. Журналисты неделю пировали на этих костях, а потом забыли. Кому интересен разорившийся миллионер, когда мир полон новых скандалов?
Лидия Сергеевна умерла через три дня после отменённой свадьбы. Тихо, во сне, с фотографией сына в руках. Илья звонил Жене в тот день — она слышала его голос, сухой, безжизненный, как осенний лист. «Мама умерла», — сказал он, и она ответила: «Я знаю. Прости». Больше он не звонил.
Она не знала, где он сейчас. Говорили, что он продал квартиру, машину, всё, кроме старенького джипа, и уехал куда-то за город. Кто-то сказал, что он работает на стройке — простым прорабом, без галстука, без офиса. Кто-то — что он запил. Кто-то — что он ушёл в монастырь. Никто ничего не знал точно.
И вот теперь, апрельским вечером, когда солнце уже клонилось к закату и красило кирпичную стену студии в тёплый, оранжевый цвет, дверь открылась.
На пороге стоял Илья.
Он был одет в старые джинсы и простую серую футболку с логотипом какой-то строительной фирмы. Никаких запонок, никакого сандала. Волосы отросли, и ветер трепал их, делая его похожим на мальчишку, каким он, наверное, был в детстве. Лицо осунулось, загорело, под глазами залегли тени, которых не было даже в самые трудные дни их репетиций. Но глаза... Глаза были те же — тёмные, глубокие, живые.
В руках он держал один-единственный рюкзак.
— Здравствуй, — сказал он.
— Здравствуй, — ответила она, и её голос дрогнул.
Он вошёл, оглядел студию — стеллажи с горшками, белые стены, ромашки на столе. Улыбнулся краем рта.
— У тебя тут уютно.
— Я старалась.
— Получилось.
Он поставил рюкзак на пол, но не сел. Стоял, переминаясь с ноги на ногу, как человек, который долго готовился к разговору и теперь не знает, с чего начать.
— Я хотел тебя ненавидеть, — сказал он наконец. — Целый месяц. Каждый день. Я просыпался и говорил себе: она разрушила твою жизнь, она предала тебя, она опозорила перед всем миром. Я больше не могу носить свой костюм — я его сжёг. Я больше не могу заходить в офис — его опечатали. Я больше не могу называть себя бизнесменом — я банкрот. У меня ничего нет. Ты понимаешь?
— Понимаю, — тихо ответила она. — Я этого и добивалась.
— Да, я помню. «Чтобы дать тебе шанс воскреснуть». — Он горько усмехнулся. — Тогда мне казалось, что это пафосная чушь. Но теперь... — он запнулся. — Теперь я, кажется, начал понимать.
— Что же ты понял?
— Что я никогда не был собой. Всю жизнь я был сыном своего отца. Или мужем для галочки. Или бизнесменом. Или женихом. Я играл роли. Даже когда мы были вместе, я играл. А когда ты сказала «нет», я остался без роли. Голый. Пустой. И это было страшно. Самое страшное, что со мной случалось. — Он поднял на неё глаза. — Но потом, где-то на второй неделе, я вдруг понял, что мне больше не нужно врать. Никому. Даже себе. Я продал всё. Квартиру, машины, акции. Оставил только старый джип и эту футболку. И уехал.
— Куда?
— К озеру. Там, где мы с мамой когда-то снимали дачу. Я просто сидел и смотрел на воду. Неделю. Две. Потом устроился на стройку. Просто чтобы занять руки. И знаешь... — он вдруг улыбнулся — не криво, не горько, а по-настоящему. — Мне понравилось. Я строю дома. Не покупаю, не продаю, а строю. Своими руками. Это честно.
Женя слушала и чувствовала, как внутри разливается тепло. Тот самый человек, который месяц назад стоял у алтаря в смокинге и трясся от ярости, сейчас сидел перед ней в старой футболке и говорил о том, как ему понравилось работать руками. И это был самый прекрасный разговор в её жизни.
— Ты сказала тогда, на ступенях, что любишь меня, — продолжил он. — Это всё ещё правда?
— Да.
— Тогда я пришёл просить тебя. Не покупать. Не нанимать. Просить. — Он подошёл ближе, взял её за руку. Ладонь была шершавой, с новыми мозолями. — У меня ничего нет, Женя. Кроме правды. И любви к тебе. Давай попробуем с нуля. Без контракта. Без зон касаний. Без графиков. Просто — вместе.
Она смотрела на него, и слёзы катились по щекам. Но это были те самые слёзы — не горькие, не злые. Слёзы человека, который дождался.
Она не дала ответа словами. Не потому, что сомневалась. А потому что ответ должен был быть другим.
— Пойдём, — сказала она, потянув его за руку.
Она подвела его к дальнему столу, где стояли горшки с землёй. Взяла один — простой терракотовый горшок, без глазури, — поставила перед ним.
— Видишь это?
— Горшок, — сказал он. — С землёй.
— Здесь семена. Обычные. Не знаю даже, какие. Может, ромашки. Может, базилик. Может, бархатцы. — Она взяла его руку и вложила в неё горшок. — Я не могу сейчас сказать «да», Илья. Потому что я всё ещё боюсь. Боюсь, что ты снова начнёшь покупать. Боюсь, что я снова начну продавать. Боюсь, что мы повторим ошибки наших родителей.
— Я не повторю, — сказал он.
— Я знаю. Но я хочу убедиться. — Она накрыла его ладонь своей. — Для начала вырасти это. Просто цветок. Из семечки. Не покупай. Не нанимай. Вырасти сам. Поливай, жди, смотри, как он растёт. А когда он зацветёт... тогда поговорим.
Он долго молчал, глядя на горшок. Потом поднял глаза, и в них блестело что-то — не слёзы, нет, он так и не научился плакать. Но прежняя броня исчезла.
— Ты жестокая, — сказал он.
— Я честная.
— Я не умею выращивать цветы.
— Научишься. Ты научился строить дома. Научишься и этому. — Она улыбнулась. — А я помогу.
Он поставил горшок на стол, бережно, словно хрустальный. Потом выпрямился и посмотрел на неё.
— Значит, я буду приходить каждый день.
— Приходи.
— И поливать этот дурацкий горшок.
— Поливай.
— И ждать, пока из него что-то вырастет.
— Жди.
Он шагнул к ней, обнял — крепко, сильно, как тогда, в лифте. Она уткнулась носом в его плечо, вдохнула запах. Никакого сандала. Только мыло, ветер и что-то ещё — запах земли, строительной пыли, новой жизни.
— Я люблю тебя, — сказал он в её макушку. — Ты знаешь?
— Знаю.
— И я вырасту этот чёртов цветок. Даже если на это уйдёт вся жизнь.
— Вся жизнь — это слишком. Пары месяцев хватит. — Она отстранилась, заглянула ему в глаза. — А пока — добро пожаловать в студию «Flora Vera». У нас тут мастер-классы по вторникам и четвергам. И кофе. Чёрный, без сахара.
— Согласен, — сказал он, и впервые за долгое время в его голосе прозвучала та самая, знакомая ей нотка — уверенность. Только теперь она была другой. Не командирской. Человеческой.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ
Рекомендую