Глава 15
Утро началось с запаха валерьянки и жжёного сахара. Марина, вопреки всем запретам врачей, встала в шесть утра и теперь колдовала на кухне, пытаясь соорудить праздничный пирог из остатков муки и старого варенья. Запах горелого сахара поплыл по квартире, смешиваясь с вездесущим ароматом лекарств и влажной штукатурки, и Женя, проснувшись, несколько минут лежала, вдыхая эту странную, горько-сладкую смесь. Запах её детства. Запах прощания.
— Мам, ты зачем? — спросила она, появляясь на пороге кухни.
Марина обернулась. На ней было выходное платье — тёмно-синее, с белым воротничком, купленное ещё в прошлой жизни, когда она работала в библиотеке. Платье висело на исхудавшем теле, как на вешалке, но Марина всё равно выглядела почти нарядно. Почти счастливо.
— Я хочу, чтобы у тебя был настоящий свадебный завтрак, — сказала она, помешивая что-то в кастрюльке. — Как у людей. Пирог, чай, цветы. У нас есть цветы?
— Есть. — Женя кивнула на подоконник, где в старой банке стоял букет ромашек, принесённый Ильей ночью. — Но я не голодна.
— Это не важно. — Марина выключила плиту и повернулась к дочери. — Ты хоть понимаешь, что сегодня твоя свадьба?
— Понимаю. — Женя опустилась на табурет. В голове было странно пусто. Ни страха, ни радости, ни волнения — только ледяное, звенящее спокойствие, какое бывает перед прыжком в ледяную воду.
— Ты не передумала?
— Нет.
— А он?
— Он тоже.
Марина долго смотрела на дочь, потом вздохнула и принялась разливать чай.
— Когда я выходила замуж в первый раз, — сказала она тихо, — у меня не было ни пирога, ни цветов. Только платье, которое я сшила сама, и кольцо, купленное в рассрочку. Я думала, что это навсегда. Оказалось — на год. Ты не я, Женечка. Ты умнее. Ты сильнее. И он не такой, как все. Я видела его глаза. Он тебя не бросит.
— Знаю, — сказала Женя. — Я не боюсь, что он бросит. Я боюсь другого.
— Чего же?
— Что мы оба заигрались. Что мы так долго притворялись, что забыли, какие мы настоящие. Что когда сказка кончится, мы не узнаем друг друга.
Марина взяла её за руку.
— Сказка кончится в любом случае. Важно, что начнётся потом. А начнётся жизнь. Настоящая. С контрактами или без них — это уже детали.
В дверь позвонили. Женя вздрогнула. Открыла. На пороге стоял Моро с двумя ассистентками — молоденькими девушками в строгих чёрных платьях. Сам он был в неизменном костюме-тройке, с сантиметром на шее, похожим на оранжевую змею, и с выражением лица, которое не предвещало ничего хорошего.
— Доброе утро, — произнёс он, протискиваясь в коридор. — Начнём. У нас мало времени.
— Арон Давыдович, вы же говорили, что платье можно надеть за час...
— Можно. Но я перфекционист. А вы — моя любимая клиентка за последние десять лет. — Он покосился на Марину. — Не считая вашей матери, разумеется.
— Я не была вашей клиенткой, — удивилась Марина.
— Вы были музой, — отрезал Моро. — Это важнее.
Следующие два часа превратились в сюрреалистическое действо. Комнату за бордовой портьерой заполнили шорох тканей, щёлканье булавок, тихие команды Моро и щебет ассистенток. Женя стояла на табурете, как статуя, пока её затягивали в корсет, поправляли шлейф, укладывали волосы — просто, гладко, с единственной жемчужной заколкой у виска. Марина сидела в углу и смотрела. Иногда она вытирала глаза платком.
Когда всё было готово, Моро отступил на шаг и оглядел свою работу.
— Идеально, — произнёс он. — Даже лучше, чем я думал. Вы похожи на лебедя, Евгения. Белого лебедя, который сейчас выпорхнет из этой... из этой квартиры и поплывёт по жизни.
— Спасибо, Арон Давыдович.
— Не благодарите. Просто будьте счастливы. И не опозорьте моё платье.
Он чмокнул воздух у её щеки и удалился вместе с ассистентками. В квартире снова стало тихо. Только часы тикали на стене да ворковали голуби за окном.
— Пора, — сказала Марина, поднимаясь. — Машина уже ждёт.
Женя выглянула в окно. Во дворе, среди старых качелей и сохнущего белья, стоял чёрный автомобиль Ильи. Старухи на лавочке замерли с открытыми ртами. Петух в кладовке орал так, словно его резали.
— Мам...
— Что?
— Я люблю тебя.
Марина снова заплакала. На этот раз не скрываясь.
— И я тебя. Иди. И будь счастлива. По-настоящему.
Банкетный зал «Графский» сиял.
Он был совсем не таким, как в день репетиции. Тогда он напоминал заброшенный театр — пыльный, пустой, с колоннами, увитыми искусственным плющом. Теперь он был похож на ожившую сказку. Хрустальные люстры, зажжённые в полную силу, отбрасывали на стены мириады радужных искр. Паркетный пол, надраенный до зеркального блеска, отражал сотни гостей, столпившихся у входа. Вдоль стен выстроились кадки с живыми лилиями — белыми, розовыми, кремовыми, — и их густой, удушливый аромат смешивался с запахом дорогих духов и шампанского. Столы для фуршета ломились от яств: устрицы на льду, канапе с икрой, пирамиды эклеров, фрукты, выложенные в форме сердца. Оркестр настраивал инструменты на сцене.
Женя стояла за закрытой дверью, ведущей в главный зал, и смотрела сквозь щёлку на гостей. Здесь были все: инвесторы с жёнами, партнёры по бизнесу, какие-то дальние родственники, которых она никогда не видела. Лев Борисович, красный и довольный, что-то рассказывал группе мужчин. Элеонора Павловна, в чёрном платье, стояла у стены с бокалом шампанского, и её лицо было непроницаемым, как маска. Алиса не пришла. Лидия Сергеевна тоже — врачи запретили. Но её присутствие ощущалось в каждой детали: в букетах, которые она заказала, в музыке, которую выбрала, в воздухе, пропитанном её молитвами.
А впереди, у самого алтаря, стоял Илья.
Женя смотрела на него сквозь щёлку, и сердце колотилось где-то в горле. Он был в том самом смокинге, что и на благотворительном вечере, но сегодня он выглядел иначе. Прямая спина, развёрнутые плечи — и в то же время какая-то новая, непривычная уязвимость в том, как он теребил запонку. Он нервничал. Он, Илья Громов, который никогда не нервничал, сейчас стоял у алтаря и нервничал, как мальчишка.
— Пора, — прошептала сзади распорядительница.
Женя сделала шаг вперёд. Двери распахнулись.
Оркестр заиграл вальс — тот самый, который напевала Лидия Сергеевна. Гости обернулись. По рядам пробежал восхищённый шёпот. Женя шла по проходу, и её шлейф цвета слоновой кости струился за ней, как лунная дорожка. Она видела лица: удивлённые, завистливые, растроганные. Видела Льва Борисовича, который одобрительно кивал. Видела Элеонору, чьи губы сжались в тонкую белую полоску. Видела Илью, который смотрел на неё так, словно она была единственным человеком в этом зале.
И ещё она видела мать.
Марина сидела в первом ряду, с краю, в своём старом синем платье с белым воротничком, с букетиком тех самых ромашек в руках. Она выглядела бледной, почти прозрачной, но на лице её сияла улыбка — первая настоящая улыбка за долгие месяцы. Рядом с ней стояло инвалидное кресло, и Женя знала, что после церемонии мать увезут — силы её были на исходе. Но сейчас она была здесь. Живая. Гордая. Счастливая.
Женя дошла до алтаря. Илья взял её за руку. Его пальцы дрожали.
— Ты прекрасна, — прошептал он.
— Ты тоже, — ответила она.
Регистратор — пожилая дама с высокой причёской и добрыми глазами — начала церемонию. Она говорила о любви, о верности, о том, что брак — это ответственный шаг, который нужно делать осознанно и с открытым сердцем. Её голос плыл над залом, как колыбельная, и Женя слушала его, но слова доходили с трудом. Она смотрела на Илью. На его тёмные глаза, на морщинку между бровей, на то, как он хмурился, пытаясь держать себя в руках.
— Согласны ли вы, Илья Андреевич Громов, взять в жёны Евгению...
— Да, — ответил он, не дожидаясь конца вопроса.
По залу пробежал смешок. Регистратор улыбнулась, поправила очки и повернулась к Жене.
— Согласны ли вы, Евгения Сергеевна, взять в мужья Илью Андреевича? Быть с ним в радости и в горе, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит вас?
И в этот момент Женя замерла.
Она смотрела на Илью. На его лицо, такое родное и такое чужое одновременно. На руку, сжимавшую её пальцы. На кольцо отца, которое он надел. Она смотрела и видела всё: контракт, подписанный в грязной кухне; благотворительный вечер, где они впервые танцевали; лифт, в темноте которого они впервые сказали друг другу правду; фотографию своей матери и его отца; письмо, в котором Алексей Громов называл себя слабым.
И она поняла: она не может.
Не может начать свою жизнь с человеком, которого любит, с чудовищной лжи. Не может стоять перед матерью, которая продала свои чувства пять раз, и повторять ту же ошибку — но в обратную сторону. Не может строить семью на фундаменте из денег, контрактов и зон касаний.
Потому что он заслуживает большего. Она заслуживает большего. Их любовь заслуживает большего.
— Нет, — сказала она.
Зал ахнул.
— Что?! — Илья побледнел.
— Я сказала — нет, — повторила Женя громче. Она высвободила руку и повернулась к гостям. Лица, лица, лица — и ни одного понимающего. Только Элеонора Павловна подалась вперёд с выражением злого торжества. Только мать смотрела с ужасом, сжимая ромашки. Только Лев Борисович открыл рот, как рыба, выброшенная на берег.
— Я должна вам всем кое-что сказать, — голос Жени дрожал, но она продолжала. — Эта свадьба — фикция. Мы с Ильёй заключили контракт. Он заплатил мне за то, чтобы я сыграла роль его невесты. Это была сделка. Деловая. Без чувств. Без любви.
По залу прокатился ропот. Кто-то вскрикнул. Кто-то засмеялся нервным, лающим смехом. Лев Борисович побагровел.
— Но проблема в том, — продолжала Женя, и её голос набирал силу, — что сделка превратилась в нечто другое. Я полюбила этого человека. По-настоящему. А он полюбил меня. И теперь я понимаю, что не могу начать нашу жизнь с лжи. С того, чтобы обманывать вас, его мать, мою мать, всех. Потому что если мы поженимся сейчас, на этих условиях, наша любовь будет отравлена. Понимаете?
Она посмотрела на Илью. Он стоял, опустив руки. Лицо его было белее мела.
— Прости, — прошептала она. — Я не могу иначе.
Она сняла кольцо. То самое, которое он надел ей в ювелирном салоне, в день, когда началась их ложь. Положила его на столик рядом с регистратором.
И вышла.
Зал за её спиной взорвался. Крики, звон разбитого бокала, чей-то истерический смех, топот ног. Но всё это доносилось как сквозь вату. Женя шла через фойе, шлейф волочился по мраморному полу, ловя на себе свет хрустальных бра и пылинки. Лица гостей расплывались в мутные пятна. Она не плакала. Она чувствовала странную, почти неестественную лёгкость. Словно с плеч свалился груз, который она тащила слишком долго.
Она вышла на ступени особняка. Холодный мартовский воздух ударил в лицо, пахнущий талым снегом и мокрой землёй. Над головой кричали вороны.
Дверь позади хлопнула. Тяжёлые шаги по мрамору.
— Стой! — голос Ильи был похож на удар хлыста.
Она обернулась. Он стоял на верхней ступени, без пальто, в одном смокинге, и его трясло. Не от холода — от ярости.
— Ты понимаешь, что ты наделала?! — крикнул он. — Ты понимаешь, что ты уничтожила всё?! ВСЁ!
— Понимаю, — тихо ответила она.
— Бизнес! Контракт! Репутацию! Три года работы — коту под хвост! Инвесторы... — он задохнулся. — Они сейчас там, внутри. Они требуют объяснений. Они требуют мою голову. Ты понимаешь?!
— Понимаю.
— Тогда зачем?! — он схватил её за плечи. Пальцы сжались до боли. — Зачем ты это сделала? Мы могли просто пожениться. Сыграть роль. А потом... потом разобраться. Без скандала. Без позора.
— Не могли, — сказала Женя, не отводя глаз. — Я не могла. Я не хочу, чтобы наша первая ночь в качестве мужа и жены начиналась с мысли, что я сыграла роль. Что ты купил меня. Что мы обманули всех, включая твою мать.
— Моя мать умирает! — выкрикнул он. — И ты лишила её последней радости!
— Твоя мать знала, — спокойно сказала Женя. — Она знала с самого начала. И она хотела, чтобы мы сказали правду. Именно это я и сделала.
Илья замер. Его пальцы разжались.
— Откуда ты знаешь?
— Она сама мне сказала. В малой гостиной, перед репетицией. Она просила нас не лгать. Ни друг другу, ни ей.
Он молчал. Ветер трепал его волосы, раздувал полы смокинга. Он стоял на ступенях родового особняка, окружённый осколками своей империи, и был похож на короля, которого свергли в самый разгар коронации.
— Ты уничтожила меня, — сказал он глухо. — Ты это понимаешь?
— Да. Чтобы дать тебе шанс воскреснуть.
— Что?!
— Ты сам говорил, что твоя жизнь — это ложь. Что ты покупаешь людей. Что ты не умеешь быть настоящим. Так вот, теперь у тебя ничего не осталось. Совсем ничего. Ты банкрот. Ты свободен. Ты можешь начать всё с нуля. Без масок. Без контрактов. Без лжи. Это страшно, я знаю. Но это единственный способ.
Он смотрел на неё и молчал. В его глазах, тёмных и глубоких, кипела буря — гнев, боль, растерянность. Но где-то там, на самом дне, мерцало что-то ещё. То, что она видела в лифте. Надежда.
— Я люблю тебя, — сказала она. — И именно поэтому я не могла выйти за тебя сейчас. Ты заслуживаешь настоящего. И я заслуживаю. А это, — она указала на двери, за которыми гремел скандал, — это было фальшивкой.
Она развернулась и ушла. Спустилась по мраморным ступеням, мимо застывших шофёров, мимо клумб с мёртвыми розами, на которых ещё лежал снег. Илья не догонял её. Он стоял на ступенях, опустив руки, и смотрел ей вслед.
Она села в такси — первое попавшееся, с разбитой фарой и водителем, который жевал бутерброд. Назвала адрес.
— А что, свадьба уже кончилась? — спросил водитель, косясь на неё в зеркало.
— Свадьба только начинается, — ответила она. — Поехали.
Машина тронулась. За окнами плыл город — серый, мокрый, но уже тронутый первыми признаками весны. На газонах пробивалась трава. На ветках набухали почки. В небе, очистившемся от туч, сияло солнце — первое по-настоящему тёплое солнце за эту долгую зиму.
Женя откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Она не знала, что будет дальше. Вернётся ли Илья. Простит ли мать. Выживет ли вообще то, что между ними было. Но она знала одно: она впервые за много лет поступила правильно.
Не по контракту. Не по расчёту. По правде.
А где-то позади, в пустом банкетном зале, среди опрокинутых бокалов и увядающих лилий, стоял человек, который ещё час назад думал, что жизнь — это сделка. И впервые в жизни он плакал. Не от гнева. Не от унижения. От любви, которую он почти потерял и которую ему дали шанс найти заново.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ
Рекомендую