Три дня снегопада заперли их в домике.
Три дня они говорили — о том, о чём молчат годами. Айрис рассказывала о детстве: как рисовала карты на бересте, как отец учил её читать древние свитки, как мать плакала, когда узнала, что дочь предпочитает линейку иголке.
— Она хотела, чтобы я вышла замуж, — сказала Айрис, глядя на огонь. — За местного кузнеца. Толстого, с лицом, похожим на картофелину.
— И что случилось с кузнецом?
— Женился на другой. Моя мать сказала, что это потому, что я слишком много рисую и мало улыбаюсь.
— Ты хорошо улыбаешься, — заметил Киллиан. — Просто редко.
Айрис улыбнулась — специально, чтобы он увидел.
Он смотрел на неё странно — как на карту, которую не может прочитать. В его глазах было что-то новое, чего Айрис не видела раньше. Не нежность — он не умел быть нежным. Скорее, растерянность человека, который вдруг понял, что заблудился в знакомом лесу.
— Ты изменил причёску, — сказала она на третий день.
— Что?
— Ты снял хвост. Волосы распущены. Я никогда не видела тебя таким.
Киллиан провёл рукой по волосам, будто забыл, что они есть.
— Привыкаю к теплу, — сказал он. — В пустыне длинные волосы — защита от солнца. Здесь — просто обуза.
— Тебе идёт.
Он не ответил. Но подошёл к печке и подбросил дров, хотя дров не требовалось.
На четвёртый день снег кончился. Выглянуло солнце — низкое, зимнее, белое. Киллиан стоял у окна, вглядываясь в склон.
— Охотники, — сказал он тихо.
Айрис подошла, выглянула через его плечо. Внизу, у подножия горы, двигались чёрные точки. Люди. На лошадях. С собаками.
— Элиан? — спросила она, хотя знала ответ.
— Кто ж ещё. — Киллиан отвернулся от окна, начал быстро собирать рюкзаки. — У нас полчаса. Может, час.
— Мы не можем остаться? Забаррикадироваться?
— У них арбалеты и факелы. Домик сгорит за минуту. Мы — вместе с ним.
Айрис сжала кулаки. Страх был — липкий, холодный, знакомый по трюму. Но рядом с ним было что-то ещё. Злость. И странная, дикая решимость.
— Я возьму нож, — сказала она.
— Держись рядом, — ответил Киллиан. — Если меня убьют — беги в горы. На запад. Через два перевала — деревня. Там тебе помогут.
— Ты не умрёшь.
— Откуда знаешь?
— Потому что я не дала тебе умереть в зале голосов. И сейчас не дам.
Он посмотрел на неё — быстро, остро. И кивнул.
***
Они ушли вверх по склону, когда солнце стояло в зените. Снег скрипел под ногами, но этот скрип казался оглушительным — наверняка его слышали в долине.
Киллиан вёл их по камням, где снег лежал тоньше, — чтобы не оставлять глубоких следов. Айрис шла сзади, стараясь ступать точно в его следы. Рюкзак тянул плечи, нож в кармане холодил бедро.
Первый час они шли молча. Второй — тоже. Горы вокруг казались безмолвными, но Айрис чувствовала погоню кожей — как тогда, в пустыне, когда песок шевелился под ногами.
— Они на подходе, — сказал Киллиан, останавливаясь на гребне. — Собаки взяли след.
— Сколько их?
— Восемь. Может, десять.
— А нас двое, — Айрис выдохнула. — И один из нас не умеет драться.
— Ты умеешь. Ты просто не знала этого.
Он скинул рюкзак, вытащил арбалет — тот самый, который Айрис собрала с убитых разбойников. Перезарядил. Проверил болты.
— Дальше я пойду медленно, — сказал он. — Ты должна отстать на полсотни шагов. Если услышишь шум — заляжешь в снег и не высовываешься.
— Я не буду прятаться.
— Будешь. Потому что если они увидят тебя — начнут стрелять на поражение. А мне нужно, чтобы они думали, что я один.
— А если они увидят мои следы?
— Увидят. Но сначала увидят меня. — Он сунул ей в руку маленький кинжал — второй, который нёс за голенищем. — Держи. У тебя теперь два. Не потеряй.
Он развернулся и пошёл. Айрис осталась на месте, пересчитывая его шаги.
Сто. Двести. Триста.
Потом она услышала лай.
***
Собаки настигли Киллиана в узком ущелье.
Айрис видела это сверху — она забралась на валун и смотрела, как внизу, в снежной ловушке, трое охотников спустили зверей. Огромные, чёрные псы, с горящими глазами, без намордников.
Киллиан не побежал. Он встал спиной к скале, выстрелил из арбалета — первая собака рухнула, не взвизгнув. Перезарядить не успел — второй пёс прыгнул, целясь в горло. Киллиан встретил его ножом, ушел в сторону, но третий вцепился в ногу.
Айрис не думала. Просто спрыгнула с валуна и побежала вниз.
Снег летел в лицо. В ушах шумела кровь. Она бежала так, как не бегала никогда — даже от стражи в порту. И кричала. Она не знала, что кричит, но крик рвался из груди сам.
— Айрис, назад! — заорал Киллиан, но она уже влетела в ущелье.
Пёс, вцепившийся в его ногу, не видел её — она ударила его ножом сверху, прямо в спину. Животное взвизгнуло, разжало челюсти, забилось в снегу. Айрис ударила ещё раз, потому что не могла остановиться.
— Хватит! — Киллиан схватил её за руку. — Мёртвый!
Она смотрела на свои руки — в крови, в собачьей шерсти, в снегу. И на него — с порванными штанами, с глубокой раной на ноге, с лицом, на котором не было ни страха, ни злости, только усталость.
— Ты спасла меня, — сказал он.
— Я обещала, — ответила она.
Сверху, с гребня, донёсся свист. Охотники увидели их.
— Бежим, — сказал Киллиан и потянул её вверх по склону.
Но он хромал. Кровь из раны на ноге капала на снег — чёрная, горячая, как масло.
***
Они оторвались только к вечеру.
Киллиан вёл их по каменным гребням, где собаки теряли след. Айрис тащила его рюкзак — свой и его, потому что он почти не мог наступать на левую ногу. Они шли, останавливаясь каждые сто шагов, чтобы он переводил дыхание.
— Оставь меня, — сказал он в какой-то момент.
— Заткнись.
— Я говорю серьёзно. Ты быстрее одна.
— Я тоже говорю серьёзно. — Она закинула его руку себе на плечо. — Идём.
Он посмотрел на неё — на её лицо, мокрое от пота и снега, на её губы, которые она закусила до крови. И пошёл.
Пещера нашлась почти случайно — чёрный провал в скале, скрытый нависшей сосной. Киллиан завалил вход ветками, пока Айрис разводила огонь. Руки тряслись, трут не загорался, и она взвыла от бессилия.
— Дай сюда, — сказал Киллиан, отобрал кремень и высек искру с одного удара. Как тогда, в пустыне.
— Ничего не изменилось, — прошептала Айрис, глядя, как разгорается пламя.
— Изменилось. Теперь ты умеешь бить ножом.
— Я ударила собаку. Это не считается.
— Считается. Любая битва — это страх, который ты поборола.
Он сел к огню и начал стягивать штаны. Айрис отвернулась.
— Не надо, — сказала она.
— Мне нужно осмотреть рану. Если ты стесняешься — смотри в стену.
— Я не стесняюсь. Я... не хочу видеть, как ты страдаешь.
Он усмехнулся — коротко, без веселья.
— Твоя забота меня убьёт раньше, чем охотники.
Айрис повернулась. Нога была страшной — глубокие рваные края, мышцы видны, кровь не останавливалась.
— Что делать? — спросила она.
— Вода. Кипячёная. И моя игла с ниткой — в малом кармане рюкзака.
— Ты хочешь, чтобы я тебя зашила?
— А ты умеешь?
— Я умею рисовать карты, — она достала иглу. — Но дыра в ткани и дыра в ноге — не одно и то же.
— Ткань не кровоточит, — Киллиан откинулся на стену, закрыл глаза. — Делай. Быстро.
Айрис прокипятила иглу в котелке, промыла рану водой. Киллиан не кричал, только дышал тяжело и часто, и его кулаки сжимались, когда она входила иглой в кожу.
— Ты можешь говорить что-нибудь? — попросила она, чтобы отвлечься.
— О чём?
— О чём угодно. О погоде. О том, что было после твоей сестры.
Он молчал так долго, что она подумала — потерял сознание. Но потом заговорил:
— После её смерти я убежал из дома. Мне было двенадцать. Я шёл на юг, думал — найду армию, стану солдатом, убью всех, кто делает так, что дети умирают. Нашёл разбойников. Они научили меня держать нож. Но не научили, почему люди убивают.
— И почему? — спросила Айрис, делая очередной стежок.
— Потому что боятся. Потому что кто-то сказал им, что если не убьют первыми — умрут сами. Но это ложь. Я видел много смертей. Убийцы умирают чаще тех, кто не поднимает руку.
— А ты? — она затянула узел. — Ты умрёшь от этой раны?
— Нет. Ты слишком хорошо шьёшь.
Она подняла глаза. Он смотрел на неё — не на рану, не на свои руки. На неё.
— Где ты научилась шить, картограф?
— Мать учила. Говорила: «Мужья любят, когда жена умеет чинить штаны». — Айрис отгрызла нить зубами. — Она не знала, что я буду чинить штаны наёмнику в пещере.
— А твой отец знал?
— Мой отец знал только карты. И как их проигрывать.
Она наложила повязку — из чистой тряпицы, которую оторвала от своей рубахи. Киллиан не возражал, только смотрел, как её пальцы — испачканные кровью, дрожащие — завязывают узел.
— Готово, — сказала она. — Если не сдохнешь за ночь, будешь хромать, но жить.
— Спасибо, — сказал он.
— Не за что.
— Нет, — он взял её за руку — ту, что была в его крови. — Спасибо за то, что не ушла. Что вернулась. Что зашиваешь меня, хотя могла бы бежать.
— И куда бы я побежала? — Айрис не отняла руку. — Без карты, без оружия, без тебя?
— Ты бы справилась. Ты сильная.
— Я сильная, когда ты рядом. — Она села рядом, прижалась плечом к его плечу. — Не говори глупостей. Спи.
— А если охотники найдут?
— Тогда я встречу их с двумя ножами и очень плохим настроением.
Он усмехнулся — в этот раз почти по-настоящему. И закрыл глаза.
Айрис сидела, сжимая ножи в руках, и слушала, как ветер воет у входа в пещеру. Слушала, как дышит Киллиан — ровно, тяжело. Слушала своё сердце — оно билось спокойно.
Мы выживем, — подумала она. — Мы выжили пустыню. Выжили храм. Выжили предательство. Выживем и это.
Она подбросила веток в огонь. Достала кусок бересты из рюкзака — ту самую, на которой начала рисовать карту к храму. Перевернула. И на чистой стороне начала рисовать новую карту.
Не путь к артефакту. Не путь от погони.
Путь туда, где они могли бы остаться. Где нет Элиана. Нет цепей. Нет рудников.
Просто дом.
Картографы всегда находят дорогу, — вспомнились ей слова Киллиана. — Или ты забыла, кто ты?
Она не забыла. И на этот раз она рисовала для двоих.
***
Утром Киллиан проснулся .
Нога опухла, но кровь остановилась. Он попытался встать — и встал, опираясь на самодельный костыль из ветки.
— Где они? — спросил он хрипло.
— Ушли, — Айрис кивнула на вход. — Я видела следы. Они обошли пещеру и пошли вверх, к перевалу.
— Почему они не зашли?
— Потому что я замела следы. И спрятала вход. Собаки потеряли запах.
Он смотрел на неё с недоверием. На её руки — всё ещё в запёкшейся крови. На её лицо — бледное, осунувшееся, но спокойное.
— Ты не спала всю ночь, — понял он.
— Спала. Урывками.
— Айрис...
— Не начинай, — она встала, отряхнула куртку. — Мы идём дальше. Ты говорил, что за перевалом есть деревня. Я нарисовала карту.
Она протянула ему бересту. На ней были линии — горы, тропы, река, обозначенная синим.
— Я не знаю, точно это или нет, — сказала она. — Я никогда не была здесь. Но логика подсказывает: вода течёт вниз, а внизу живут люди.
Киллиан держал карту в руках и молчал.
— Что? — спросила Айрис.
— Ты нарисовала это ночью. В пещере. По памяти. С двумя ножами в руках, потому что боялась, что на нас нападут.
— И?
— И это... — он запнулся. — Это лучшая карта, которую я видел.
Она не поверила ему. Подумала — шутит или утешает. Но в его глазах не было ни шутки, ни жалости. Только правда.
— Идём, — сказала она, забирая карту. — Твоя лучшая карта показывает, что до деревни два дня ходу. Нам нужна еда и кров.
Киллиан взял свой рюкзак. Айрис хотела отобрать — он зарычал.
— Я ещё не инвалид, — сказал он.
— Спорим?
— Иди вперёд. Я сзади.
Она пошла. За ней он — хромая, опираясь на палку.
Солнце всходило над горами, разгоняя тени. Снег блестел так ярко, что слезились глаза. Айрис шла, сверяясь с картой, и чувствовала — она знает эту землю. Не потому, что бывала здесь. А потому, что нарисовала её сама.
Картографы всегда находят дорогу.
Она обернулась — Киллиан шёл, не отставая. Грязный, хромой, с лицом, которое она теперь знала лучше, чем любую карту.
— Ты как? — крикнула она.
— Иду, — ответил он.
Этого было достаточно.
***
Два дня пути до деревни стали самыми длинными в жизни Айрис.
Киллиан шёл, но с каждым часом всё медленнее. Сначала он отказывался от помощи, потом начал опираться на её плечо, а к концу первого дня позволил тащить себя волоком. Рана на ноге опухла, покраснела и начала гноиться. Сквозь повязку проступала жёлтая жидкость с резким запахом.
— Это плохо, — сказала Айрис, когда они остановились на ночлег под нависшей скалой.
— Я в курсе, — ответил Киллиан. Он сидел, прислонившись к камню, и его трясло — не от холода, а от жара. — Если не дойду... ты знаешь дорогу.
— Замолчи.
— Я серьёзно. Карта готова. Иди на восток, потом...
— Я сказала — замолчи! — Айрис швырнула в него снежком. Попала в плечо. — Ты не умрёшь. Потому что я не дам. А если ты ещё раз скажешь что-то про «если не дойду», я сама тебя прикончу. Понял?
Он посмотрел на неё мутными от жара глазами и слабо улыбнулся.
— Понял, командир.
Она всю ночь меняла повязки, поила его водой, сбивала температуру снегом, приложенным ко лбу. Киллиан бредил — говорил на языке, которого она не знала, звал кого-то по имени, просил прощения у женщины, которую Айрис никогда не видела.
— Мама, — шептал он в темноте. — Я не хотел. Я вернусь. Я обещаю.
Айрис сидела рядом, держала его за руку и не спала.
На второй день он не мог идти сам. Айрис соорудила волокушу из веток и его собственного плаща, уложила Киллиана и потащила. Снег был глубоким, руки замерзали, но она тащила. Шаг за шагом. Сто шагов — отдых. Ещё сто — отдых.
В полдень она услышала лай.
Сначала испугалась — показалось, что охотники вернулись. Но лай был не злым, а скорее любопытным. Из-за скалы выскочила лохматая рыжая собака, за ней — ещё одна, потом мальчишка лет двенадцати в рваной шапке.
— Вы кто? — спросил мальчишка, разглядывая волокушу.
— Путники, — выдохнула Айрис. — Нам нужна помощь. Раненый.
— Дядя Гуннар не любит чужаков, — мальчишка почесал собаку за ухом. — Но бабушка Инга лечит всех. Пойдёмте. Я покажу.
Айрис никогда не была так благодарна двенадцатилетнему мальчишке в рваной шапке.
***
Деревня оказалась меньше, чем казалось на карте. Два десятка домов, крытых дёрном, кузница, колодец и длинный дом с резными столбами — что-то вроде общей залы. Жители вышли встречать — хмурые, заросшие, с руками, привыкшими к топору и плугу.
— Кто такая? — спросил здоровяк с рыжей бородой — видимо, тот самый дядя Гуннар.
— Картограф, — сказала Айрис, не опуская взгляда. — Мой спутник ранен. Нам нужен кров и лекарь.
— А кто его ранил?
— Собаки. Не ваши, не бойтесь.
Гуннар хмыкнул, прошёлся вокруг волокуши, осмотрел Киллиана.
— Наёмник, — сказал он с презрением. — От них одни проблемы.
— Он спас мне жизнь, — Айрис шагнула между Гуннаром и волокушей. — И я не позволю ему умереть здесь, под вашими хмурыми взглядами. Если вы не хотите помогать — скажите сразу. Мы пойдём дальше.
— Куда дальше? — раздался скрипучий голос из толпы. — За перевалом — зима и волки. А ты с больным не пройдёшь и трёх миль.
Из толпы вышла старуха — маленькая, сутулая, с белыми как снег волосами и цепкими чёрными глазами. В руках — посох из корявого дерева. За поясом — пучки трав и маленькие мешочки.
— Бабушка Инга, — сказал мальчишка почтительно.
— Иди, Тор, — старуха махнула рукой. — И скажи матери, чтобы грела воду. Много воды.
Мальчишка убежал. Инга подошла к волокуше, наклонилась к Киллиану, принюхалась.
— Заражение, — сказала она. — Собачья слюна — грязная штука. Ещё день — и умер бы.
— Вы можете его спасти? — спросила Айрис, и голос дрогнул.
— Могу, — Инга выпрямилась, опираясь на посох. — Но ты должна кое-что понять, девочка. Я не беру плату золотом. Я беру правдой.
— Какой правдой?
— Той, которую ты носишь в кармане.
Айрис похолодела. Камень — «Сердце Пустоты» — лежал во внутреннем кармане куртки. Киллиан отдал ей перед тем, как потерял сознание. «Спрячь, — сказал он тогда. — Не доверяй никому».
— У меня нет...
— Не ври, — перебила Инга. — Я старая, но глупость чую за версту. Камень при тебе. Я чувствую его тепло. Не бойся, не отниму. Мне он не нужен. Но история его появления здесь... вот что мне нужно.
Айрис посмотрела на Киллиана — бледного, с запёкшимися губами, с влажным от пота лбом. Посмотрела на Ингу — ту, в чьих глазах не было жадности, только усталая мудрость.
— Хорошо, — сказала она. — Спасайте его. Я расскажу.
***
Киллиана уложили в длинном доме, на оленьих шкурах у самого очага. Инга промыла рану настоем, от которого пахло так едко, что у Айрис защипало в носу. Потом приложила какой-то мох, перевязала чистой тканью.
— Теперь жар, — сказала она. — Три дня. Если переживёт — встанет. Если нет — закопаем за деревней, на старом кладбище.
— Он переживёт, — сказала Айрис.
— Откуда знаешь?
— Он пережил хуже.
Инга посмотрела на неё долгим взглядом, покачала головой и ушла. Айрис осталась у лежанки, держа Киллиана за руку.
Он метался в жару, сбрасывал шкуры, звал кого-то. Айрис поправляла одеяло, вытирала пот, поила водой из кружки. Так прошёл первый день.
На второй день жар усилился. Киллиан перестал бредить — просто лежал, открыв глаза, и смотрел в потолок. Не видел её. Не слышал.
— Киллиан, — позвала Айрис. — Ты меня слышишь?
Молчание.
— Это я, Айрис. Твоя картограф. Помнишь? Мы шли через пустыню. Ты убил четырёх разбойников. Мы были в храме. Ты держал меня за руку в зале зеркал. Помнишь?
Он моргнул — медленно, будто сквозь воду.
— Айрис, — сказал он хрипло. — Ты... ты плачешь?
— Я не плачу, — она вытерла лицо рукавом. — Это снег тает.
— В доме нет снега.
— Молчи, Киллиан. Тебе нельзя разговаривать.
Он улыбнулся — той самой улыбкой, уголком губ, слабой, как последний огонёк.
— Ты плохо врёшь, картограф, — прошептал он и снова потерял сознание.
На третий день жар спал. Инга пришла утром, пощупала лоб, заглянула в глаза, проверила повязку.
— Выживет, — сказала она. — Глупый, как все мужчины, но живучий.
— Спасибо, — Айрис сжала её морщинистую руку.
— Не благодари. Ты ещё не рассказала свою правду.
— Расскажу. Сегодня. Когда он уснёт.
Инга кивнула и ушла, оставив их вдвоём.
***
Вечером, когда Киллиан провалился в глубокий сон — первый спокойный сон за три дня, — Айрис вышла на улицу. Инга ждала её у колодца, кутаясь в шерстяную шаль.
— Пойдём в мою избу, — сказала старуха. — Там теплее.
Изба Инги стояла на отшибе, у самого леса. Внутри пахло травами, старым деревом и кошками — трёх рыжих зверей, которые дремали на печи. Айрис села на лавку, сжала в руке камень — «Сердце Пустоты» — и начала рассказывать.
О том, как отец продал её в рабство. О рудниках. О рынке, где её выкупил Киллиан. О пустыне, храме, зеркалах, голосах. О книжном шкафу, где они нашли артефакт. О кабинете Элиана, о побеге, о погоне в горах, о собаке, которую она убила.
Инга слушала молча. Только один раз перебила — когда Айрис сказала про отца.
— Имя твоего отца, — сказала старуха.
— Оливер. Оливер из Дубовой Рощи.
— Не знаю, — Инга покачала головой. — Но запомню. Такие люди должны умирать в одиночестве.
Айрис не стала спорить.
Когда рассказ кончился, Инга встала, прошлась по избе, подкинула дров в печь.
— Ты знаешь, что такое «Сердце Пустоты» на самом деле? — спросила она, не оборачиваясь.
— Артефакт. Управляет ветрами.
— Ветрами — лишь малая часть, — Инга повернулась. В свете печи её лицо казалось древним, как эти горы. — «Сердце Пустоты» — это не камень. Это тюрьма.
— Тюрьма?
— Давным-давно, когда мир был другим, жили существа, которых называли Ветрами. Не просто воздух. Живые, мыслящие, страшные. Они могли поднимать бури и уничтожать города. Люди поймали одного из них — самого сильного, по имени Кхарон — и заперли в этом камне. С тех пор тот, кто носит «Сердце», может приказывать Кхарону. Но плата... — Инга замолчала.
— Какая плата? — спросила Айрис.
— Время. Чем чаще ты используешь камень, тем быстрее стареешь. Некоторые умирали за год, сделав всего три приказа. А один, говорят, правил десять лет и состарился за эти годы на сто.
Айрис сжала камень в кулаке. Он был тёплым — но теперь это тепло казалось не живым, а хищным.
— Киллиан не знает, — сказала она.
— Теперь ты знаешь. Что сделаешь?
— Скажу ему. Когда поправится.
— А если не поправится? — Инга подошла ближе. — Если умрёт? Что тогда? Оставишь камень себе? Отдашь Элиану? Уничтожишь?
— Его можно уничтожить?
Инга долго молчала. Потом достала с полки маленький кожаный мешочек, вытряхнула на ладонь прозрачную крошку...
— В горах, на вершине Мёртвого Пика, есть озеро. Вода в нём не замёрзает даже в лютую стужу. Если бросить «Сердце» в это озеро — камень расколется. Кхарон умрёт. Артефакт исчезнет. Но... — она подняла палец. — Тот, кто бросает камень, должен сам войти в воду. И остаться там, пока камень не расколется.
— Он умрёт?
— Озеро убивает не холодом. Оно забирает память. Когда выйдешь — не вспомнишь ни своего имени, ни лица, ни того, кого любила. Родишься заново. Чистым листом.
Айрис смотрела на крошку на ладони старухи. Песок. Соль. Прах того, кто ушёл в озеро и не вернулся.
— Ты знаешь кого-то, кто это делал? — спросила она.
— Знала, — Инга ссыпала крошку обратно в мешочек. — Моего мужа. Он ушёл сорок лет назад, потому что другой дороги не было. Я ждала его три дня. Вышел — и не узнал. Ушёл в лес. Больше я его не видела.
В избе стало тихо. Трещали дрова. Кошки перебирали лапами во сне.
— Зачем вы мне это рассказали? — спросила Айрис.
— Потому что ты носишь камень, — Инга посмотрела ей в глаза. — И потому что любишь его. Я вижу. Так же, как любила своего старого дурака. Если ты не узнаешь правду сейчас — узнаешь потом. Но будет поздно.
Айрис встала. Ноги не слушались.
— Спасибо за правду, — сказала она. — Я запомню.
— Запомни, — кивнула Инга. — И подумай, прежде чем позволить ему снова надеть этот камень.
Айрис вышла в ночь. Звёзды над горами горели холодно и равнодушно. Она сжала «Сердце Пустоты» в кулаке — и ей показалось, что оно бьётся. Как живое. Как хищное.
Тюрьма, — подумала она. — Ты — тюрьма. И я не позволю тебе забрать его.
***
Киллиан проснулся на четвёртый день.
Сначала просто открыл глаза — и долго смотрел в потолок, собирая мысли. Потом повернул голову, увидел Айрис, которая дремала на табурете, положив голову на край его лежанки.
— Айрис, — позвал он.
Она проснулась сразу — дёрнулась, распахнула глаза, и в них была такая радость, что Киллиан на секунду испугался.
— Ты жив, — сказала она.
— Похоже на то, — его голос был чужим — хриплым, слабым. — Сколько я спал?
— Четыре дня. У тебя была лихорадка.
— А нога?
— Инга говорит, будет хромать, но не отвалится.
— Кто такая Инга?
— Местная ведьма. Она тебя спасла.
Киллиан попытался сесть — Айрис подхватила его, подложила шкуры под спину.
— Ты... — он посмотрел на её лицо — бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. — Ты не спала все четыре дня?
— Спала. Урывками.
— Айрис...
— Не начинай, — она сунула ему в руки кружку с тёплым бульоном. — Пей. Инга сказала, что бульон восстанавливает силы. .
Он пил маленькими глотками, не отрывая от неё глаз. Она сидела рядом, смотрела, как он пьёт, и вдруг улыбнулась — широко, по-детски, так, что у Киллиана перехватило дыхание.
— Ты улыбаешься, — сказал он.
— Потому что ты жив.
— И ты не плачешь.
— Я уже наплакалась. Пока ты бредил.
Он хотел спросить — о чём он бредил, но не стал. Испугался, что она скажет правду.
— Нам нужно уходить, — сказал он вместо этого. — Элиан найдёт деревню. Он найдёт нас.
— Не найдёт, — Айрис покачала головой. — Инга сказала, что за перевалом начинаются земли Вольных Кланов. Они не выдают беглецов. Даже за золото.
— Ты веришь старухе?
— Я верю тем, кто спас тебе жизнь.
Он замолчал. В длинном доме было тепло, пахло дымом и шкурами. Где-то за стеной лаяли собаки, ругались мужики, плакал ребёнок. Обычная жизнь. Та, которой у него не было никогда.
— Айрис, — сказал он тихо. — Если мы останемся здесь...
— Мы не останемся. — Она взяла его за руку. — Элиан не отступится. Я знаю таких людей. Он будет искать, пока не найдёт. Мы должны уйти дальше. Туда, куда он не сунется.
— И куда же?
— На запад. За большое море. Там, говорят, есть земли, где никто никому не хозяин.
— Это легенды.
— Все карты когда-то были легендами, — она сжала его пальцы. — Пока кто-то не нарисовал их.
Он смотрел на неё — на её решительное лицо, на её руки, всё ещё в шрамах от верёвок, на её глаза, которые видели его насквозь.
— Ты странная, — сказал он.
— Ты уже говорил.
— И скажу ещё.
Она наклонилась и поцеловала его в лоб — легко, как мать целует ребёнка.
— Выздоравливай, Киллиан. Нам нужно рисовать новые карты.
Он закрыл глаза и улыбнулся. Впервые за долгое время — спокойно.
***
Через неделю Киллиан встал на ноги. Хромал, но шёл сам. Инга дала ему настой от боли и мешочек с травами — на дорожку.
— Камень, — сказала она, отводя Айрис в сторону перед уходом. — Ты решила, что с ним делать?
— Пока нет, — честно ответила Айрис. — Но я не дам ему умереть.
— Он умрёт в любом случае. Все умирают. Вопрос — как и когда.
— Я хочу, чтобы он умер старым. В своей постели. Не от камня.
Инга покачала головой.
— Любовь делает людей глупыми, девочка. Но иногда — сильными. — Она протянула Айрис маленький амулет — высушенную ягоду на кожаном шнурке. — Держи. От злого глаза. И от собственных глупых мыслей.
Айрис надела амулет.
— Спасибо вам, — сказала она. — За всё.
— Не благодари, — Инга махнула рукой. — Лучше нарисуй мне карту. Тех мест, где ты была. Я никогда не видела пустыни.
Айрис достала бересту и уголь — последний, что остался — и нарисовала. Пустыню. Храм. Горы. Море. Пещеру, где они прятались от охотников.
— Здесь, — сказала она, показывая на крошечный домик у подножия гор, — наша деревня. Я запомню.
— Запомни, — Инга спрятала карту за пазуху. — А теперь идите. Снег скоро растает, и охотники пойдут по следам.
Они вышли на дорогу — западную тропу, ведущую к перевалу. Киллиан шёл впереди, опираясь на палку. Айрис — сзади, с двумя рюкзаками и камнем за пазухой.
— Айрис, — сказал он, не оборачиваясь.
— М-м?
— Ты спросила меня тогда, в домике, почему я не бросил тебя.
— И ты не ответил.
— Потому что боялся, — он остановился, повернулся к ней. — Я боялся, что если скажу правду — она испугает тебя.
— А теперь?
— А теперь я понял, что ты не из пугливых.
Она подошла ближе.
— Так скажи.
Он посмотрел ей в глаза — прямо, без защиты.
— Потому что с тобой я перестал быть наёмником, — сказал он. — Я просто стал человеком, которому есть ради кого просыпаться по утрам.
Ветер дул с гор, холодный, резкий. Но Айрис не чувствовала холода.
— Дурак, — сказала она.
— Знаю.
Она поцеловала его — не в лоб, не в щёку, а в губы. Долго, так, что снег пошёл хлопьями, укрывая их следы.
— Пошли, — сказала она, отстраняясь. — Нам ещё перевал переходить.
Он пошёл. Она — за ним.
Впереди были горы. Море. Неизвестные земли. И тихий, тёплый страх, который называется любовью.
***
Перевал встретил их ветром.
Не таким, как в пустыне — горячим, сухим, злым. А другим — ледяным, пронзительным, сбивающим с ног. Он дул прямо в лицо, и каждый шаг превращался в борьбу.
Айрис шла впереди, держа перед собой карту — ту самую, что нарисовала в пещере. Береста трепетала от ветра, линии прыгали перед глазами, но она не сворачивала. Вверх. Только вверх.
— Остановись, — крикнул Киллиан сзади.
Она обернулась. Он стоял на колене, опираясь на палку, и тяжело дышал. Нога всё ещё болела — Айрис видела, как он морщится при каждом шаге, но не жаловался.
— Отдых, — сказал он. — Пять минут.
Она вернулась, села рядом на камень. Ветер трепал её волосы, забивал снег за воротник.
— Далеко ещё? — спросил Киллиан.
— По карте — до вечера. Если не сбавим темп.
— А по правде?
— По правде — к утру. Ты хромаешь.
— Я всегда хромал.
— Нет, — она посмотрела на его ногу. — Раньше ты хромал на правую. От старой раны. Теперь на левую. От собаки.
— Значит, хожу ровно.
Она не улыбнулась. Вглядывалась в склон, в камни, в снежные наносы. Что-то было не так. Тишина. Слишком тихо для гор, где всегда кричат птицы.
— Киллиан, — сказала она. — Здесь нет зверей.
Он поднял голову, прислушался.
— Охотники, — сказал он. — Они здесь. Прячутся за камнями. Ждут, пока мы поднимемся выше.
— Сколько?
— Не вижу. Но чутьё говорит — много.
Айрис сжала ножи. Холодные, тяжёлые, верные.
— Что делаем? — спросила она.
— Идём дальше. На перевале — узкое место. Там они не смогут напасть всем скопом.
— А если они нас обойдут?
— Тогда умрём. — Он встал, опираясь на палку. — Но не здесь.
***
Они пошли быстрее. Киллиан перестал хромать — вернее, перестал показывать, что хромает. Айрис шла рядом, готовая подхватить, но он держался сам.
Солнце клонилось к закату, когда они увидели перевал. Узкая седловина между двумя пиками, заросшая корявыми соснами. Внизу — пропасть. Наверху — небо. И ни души.
— Слишком тихо, — повторила Айрис.
— Знаю.
Они вошли в расщелину между камнями — последний подъём. Снег здесь был глубже, по колено. Киллиан шёл первым, прокладывая тропу. Айрис — за ним, ступая след в след.
Первый выстрел из арбалета она услышала, когда болт пролетел в волосах — в трёх дюймах от виска. Воткнулся в сосну сбоку, задрожал.
— Ложись! — заорал Киллиан, падая в снег.
Айрис упала рядом. Ещё два болта просвистели над головой.
— Сверху, — сказал Киллиан, вглядываясь в камни. — Заняли позиции. Ждали нас.
— Сколько?
— Четверо. Может, пятеро.
— А мы двое. И один раненый.
— И один злой, — Киллиан вытащил арбалет из-за спины, передёрнул затвор. — Я прикрою. Ты бежишь к тем валунам, справа.
— А ты?
— Я следом.
Она не стала спорить. Кивнула. Киллиан выстрелил вверх — и откуда-то с камней донёсся крик, тело покатилось вниз, оставляя кровавый след на снегу.
— Беги! — крикнул он.
Айрис побежала. Снег хватал за ноги, ножи в карманах колотили по бёдрам. Она бежала, не глядя — только вперёд, к валунам, где можно укрыться.
Второй выстрел Киллиана — ещё один крик. Третий — болт ушёл мимо, и Айрис услышала, как он выругался.
— Айрис! — крикнул он. — Ложись!
Она упала в снег за мгновение до того, как град болтов прошил пространство над ней. Вскочила — и добежала до валунов, упала за ними, тяжело дыша.
Оглянулась. Киллиан лежал в снегу, прижимаясь к земле. Рядом с ним — пустой арбалет. Перезарядить он не успевал.
— Киллиан! — закричала она. — Беги сюда!
Он вскочил и побежал — хромая, но быстро. Болты свистели вокруг, один попал в рюкзак, пробил кожу, застрял в мешке с сухарями. Киллиан добежал, рухнул рядом с Айрис за валун.
— Живой? — спросила она.
— Почти, — он вытащил нож. — У них кончились болты. Сейчас пойдут врукопашную.
— Сколько осталось?
— Трое. Может, двое.
— А мы?
— Я убью двоих. Ты — одного.
— Я никогда не убивала человека.
— Сегодня научишься.
Из-за камней вышли двое. Не те, кого они ждали — трое. Один в кожаных доспехах, с топором. Двое с мечами. И четвёртый — сзади, с арбалетом, который он торопливо перезаряжал.
— Четверо, — сказал Киллиан. — Плохо.
— Я беру арбалетчика, — сказала Айрис.
— Он далеко.
— Я быстрая.
Он хотел возразить, но не успел. Айрис выскочила из-за валуна и побежала. Не к арбалетчику — в сторону, петляя, как заяц.
Киллиан выругался и бросился на троих.
***
Первого — с топором — он встретил ножом. Ушёл от удара, полоснул по руке, топор выпал. Второй рубанул мечом — Киллиан принял удар на лезвие ножа, нож сломался. Выругался снова, выхватил второй — тот, что дал Айрис.
Третий заходил сбоку, целясь в больную ногу. Киллиан развернулся, ударил ногой здоровой — попал в колено, охотник вскрикнул и упал. Мечник рубанул снова — на этот раз по плечу. Киллиан уклонился, но лезвие распороло куртку и кожу на руке.
Кровь хлынула, горячая, скользкая. Нож чуть не выпал, но он сжал рукоять мёртвой хваткой.
Айрис тем временем бежала к арбалетчику. Тот успел перезарядить, поднял оружие, прицелился. Она нырнула в снег — болт просвистел над головой. Вскочила, побежала снова. Ещё десять шагов. Пять. Три.
Арбалетчик бросил оружие, выхватил кинжал. Айрис выхватила свои — оба, сразу.
— Брось ножи, девка, — сказал охотник, скалясь. — Не умеешь ты с ними.
— Научусь, — ответила Айрис и прыгнула.
Она не знала техники. Не знала стоек и выпадов. Она просто помнила, как Киллиан дрался в пустыне — быстро, без страха, используя каждую секунду. Она бросилась на охотника, как та собака в ущелье — отчаянно, дико, с одним желанием: выжить.
Кинжал охотника полоснул по её руке — боль, крик, но она не остановилась. Всадила свой нож ему в плечо. Он заорал, выронил оружие, она ударила ещё раз — в живот. И ещё. И ещё, пока он не упал в снег.
Кровь на руках. Тёплая. Липкая. Красная на белом.
Айрис стояла над телом, тяжело дыша, и не могла отвести глаз. Первый человек, которого она убила. Не собака. Человек.
— Айрис! — крикнул Киллиан.
Она обернулась. Он стоял среди трёх тел, держась за плечо. Кровь капала на снег — его кровь. Он шагнул к ней, но пошатнулся и упал на колено.
— Киллиан!
Она бросилась к нему, забыв про убитого, про ножи, про всё. Упала рядом, обхватила его лицо руками.
— Ты ранен, — сказала она.
— Я знаю, — он смотрел на неё мутными глазами. — А ты?
— Царапина. Ерунда.
— Хорошо, — он попытался улыбнуться — и потерял сознание.
***
Айрис перевязывала его в темноте...
Рана на плече оказалась глубокой — меч прошёл под кость, задел мышцу. Крови было много, но артерия, кажется, была цела. Айрис промыла рану снегом, зашила теми же руками, что тряслись от холода и страха.
Киллиан не приходил в себя. Он дышал — слабо, неровно, но дышал.
— Ты не умрёшь, — сказала она, затягивая последний узел. — Ты не умрёшь, слышишь? Я не дам.
Она сидела рядом, прижимая его голову к своей груди, и смотрела на звёзды. Они были холодными, равнодушными, как глаза Инги. Но Айрис не боялась.
Картографы всегда находят дорогу, — подумала она. — Даже когда все карты сгорели.
Она вспомнила камень — «Сердце Пустоты» — в кармане. Тёплый. Живой. Ждущий.
— Я знаю, что ты хочешь, — прошептала она. — Ты хочешь, чтобы я использовала тебя. Чтобы спасла его. Но нет. Я найду другой способ.
Камень пульсировал, как второе сердце. Айрис застегнула карман плотнее.
Внизу, в долине, завыли волки. Чуяли кровь. Чуяли смерть.
Айрис подбросила веток в костёр. Подвинулась ближе к Киллиану, обняла его здоровое плечо.
— Я нарисую новую карту, — сказала она ему, хотя он не слышал. — Не к артефакту. Не к сокровищам. Домой. Настоящий дом. Где нет цепей, нет Элиана, нет камней, которые едят жизнь. И ты будешь там. Со мной.
Она закрыла глаза и провалилась в чёрную, без снов, пропасть.
***
Утром Киллиан открыл глаза.
Над ним стояло небо — чистое, голубое, без единого облака. Снег блестел так ярко, что слезились глаза. Рядом кто-то дышал — ровно, спокойно.
Он повернул голову. Айрис спала, привалившись спиной к валуну, её руки были в запёкшейся крови — его и чужой. Лицо бледное, губы потрескались.
— Айрис, — позвал он. Голос не слушался.
Она не проснулась.
Он попытался сесть — плечо взорвалось болью, в глазах потемнело. Зашито. Ею. Снова.
— Айрис, — громче.
Она дёрнулась, открыла глаза, и первое, что увидела — его, живого.
— Ты... — она не договорила, всхлипнула и бросилась к нему, обхватила за шею, прижалась, как будто боялась, что он исчезнет.
— Осторожно, плечо, — прохрипел он.
— Прости, — она отстранилась, вытерла лицо рукавом. — Прости. Я думала... я думала, ты умрёшь.
— Не умру, — он коснулся её щеки — грязной, мокрой от слёз. — Пока ты рядом — не умру.
Они сидели на перевале, обнявшись, и смотрели на запад. Там, внизу, раскинулась чужая земля — леса, реки, дымки деревень. Земля, где Элиан не властен. Где можно начать сначала.
— Нам нужно идти, — сказала Айрис.
— Знаю.
Он встал — шатаясь, опираясь на неё. Плечо болело, нога болела, но он стоял. Она стояла рядом.
Вместе они пошли вниз — в новый мир.
***
Три месяца спустя.
Дом стоял на берегу реки, в лесу, где не ступала нога сборщика налогов. Айрис построила его сама — с помощью топора и Киллиана, который учился работать одной рукой, пока вторая заживала.
Внутри было тепло. Печь, стол, две лежанки. На стене — карта. Большая, во всю стену, нарисованная углём и соком ягод. На ней были горы, которые они перешли, море, которое переплыли, река, у которой остались. И много пустого места — туда, куда они ещё не дошли.
Киллиан сидел на крыльце, точил нож. Тот самый — что подарил Айрис в пустыне. Она вышла с двумя кружками горячего отвара — Инга научила заваривать травы от простуды.
— Будешь? — спросила она.
— Буду, — он взял кружку.
Они пили молча, глядя, как солнце садится за лес.
— Киллиан, — сказала Айрис.
— М-м.
— Я сожгла карты.
— Какие?
— Старые. Те, что рисовала для других. Для отца. Для аукциониста. Для Элиана. — Она поставила кружку, взяла его здоровую руку. — Теперь я рисую только для себя.
— И для меня? — спросил он.
— И для тебя.
Он поставил кружку, повернулся к ней. Шрам на брови был почти незаметным в вечернем свете. Глаза — спокойными.
— Айрис, — сказал он. — Ты хотела свободы.
— Я получила её.
— Ты получила меня. Это не одно и то же.
— Это лучше, — она улыбнулась. — Свобода — это когда некому приказать. А когда есть ради кого просыпаться... это дом.
Он хотел что-то сказать, но не нашёл слов. Вместо этого наклонился и поцеловал её — долго, как тогда на перевале.
В доме горел свет. За стеной шумела река. Где-то далеко, за горами, Элиан всё ещё искал их — но теперь это не имело значения. У них была карта, которой ни у кого не было.
Карта домой.
КОНЕЦ